Сердце Белого бога. Тенера

Глава 22

От туши поднимался пар — густой, вязкий, пахнущий свежей кровью и жизнью, которая только что угасла. Голод скручивал нутро, поднимался к горлу металлическим привкусом. Желудок сжимался в судороге, но я заставила себя отступить. Закон всегда стоял выше голода. Низшим не позволено делить трапезу с высшими — это знание жило во мне, как дыхание, как память, как сама кровь.

Мне оставалось только ждать, пока он насытится и уйдет.

Но он не стал есть. Острые клыки легко вошли в плоть, отделяя несколько крупных кусков. Теплый пар поднимался над свежим мясом, таял в морозном воздухе, смешиваясь с белой пеленой вьюги. Он работал спокойно, неторопливо. Я стояла и наблюдая, как он разделывает добычу, и только тогда поняла, что происходит. Он не для себя. Он готовит еду для нее — для Высшей.

Он схватил мясо и, не оглядываясь, направился к пещере. Бросив последний взгляд на тушу, я сжала зубы и пошла следом.

Когда он исчез в темноте пещеры, я остановилась у самого входа. Ветер бросал в лицо снег, тонкие ледяные иглы били по коже. Я стояла и не знала, что делать дальше. Если он решит сменить ипостась, надеть человеческие одежды — мне нельзя быть рядом. Этому нас никто не учил. Хранительница жизни никогда не рассказывала, как низшим вести себя в присутствии высшего, когда тот меняет облик. Таких ситуаций просто не бывает.

Я осталась у входа, стараясь не смотреть вглубь. Снаружи было холодно, а внутри пещеры царили покой и тишина. Мне казалось, я слышу движение ткани, мягкий шорох и голоса — спокойные, приглушенные.

Я не должна была слушать, но слова сами просачивались в сознание, будто воздух передавал их мне. Она говорила, что не может превращаться в зверя… Слишком много боли осталось в ее памяти, слишком остры воспоминания о пленении, слишком глубоки следы, оставленные страхом.

А если она не может принять звериный облик, значит, не может и есть сырое мясо — человеческое тело не принимает кровь и плоть в первозданном виде.

Я опустила взгляд в снег, пытаясь найти выход. Мысль вспыхнула внезапно, как искра: кожаная торба. В ней ведь что-то было. Я вспомнила глухой деревянный стук, когда сумка коснулась камня. Что бы там ни лежало — это могло пригодиться.

Осторожно, почти бесшумно, я вошла в пещеру. Две фигуры сидели у стены: Высшая — укутанная в мех, бледная, неподвижная; и он — рядом, все такой же холодный, как сама зима. Я старалась не смотреть на них: любой взгляд мог показаться дерзостью.

Скользнув вдоль стены, я добралась до торбы и когтем приподняла край. В полутьме мелькнули знакомые очертания — гладкие, округлые, вырезанные из дерева. Мои фигурки. Я застыла, не в силах поверить. Он взял их с собой. Зачем? Это ведь был просто мусор — остатки мыслей, застывших в дереве. Почему они здесь, среди скал, рядом с ним?

Я отбросила лишние мысли, проглотив удивление. Сейчас не время. Сейчас я знала лишь одно: у нас есть дерево, когти и желание быть полезной. Все, что нужно, чтобы развести огонь.

Я вывалила содержимое торбы прямо на камень. Когти прошлись по дереву — один резкий удар, второй. Фигурки трескались, распадаясь на щепки. Запах свежей стружки смешался с сыростью камня.

Я сгребла щепки в кучу, ударила когтем о камень. Искра вспыхнула и погасла. Еще раз — ярче. Еще. Вскоре пламя дрогнуло и схватилось за дерево. В темноте пещеры вспыхнул маленький живой свет. Огонь зашипел, отбрасывая оранжевые блики по стенам.

Я отступила, давая пламени место дышать, и отошла в тень, туда, где стены сходились в узкий каменный угол. Тьма казалась безопасной — привычной. Я сменила ипостась, облачилась в одежду и затаилась. Пусть готовят мясо, пусть все идет, как должно.

Белый Бог подошел к костру. Отблески пламени легли на его лицо, вырезая в свете безупречные линии. Он не спешил — дождался, пока дерево прогорит — пока жар станет ровным, глубоким, без огня, только с дыханием углей. И осторожно, размеренно разложил куски мяса. В пещере тут же разлился запах крови, жира и дыма. Он следил за жаром, и когда пламя становилось слишком сильным, в пещеру врывался порыв ледяного ветра. Снег ложился на угли, таял, шипел, превращаясь в тонкие струйки пара.

Когда мясо прожарилось, он поднял один из кусков, проверил, чтобы кровь больше не стекала, и подошел… не к Высшей. Ко мне.

— Возьми, — сказал он, протягивая мне кусок мяса.

Я не сразу поняла, что происходит. Но уже в следующий миг в голове мелькнула простая, правильная мысль: он хочет, чтобы я отнесла мясо Высшей.

Конечно. Кому же еще? Как могла я подумать иное?

Я поднялась, собираясь исполнить его волю, но он шагнул ближе и встал передо мной — так близко, что я почувствовала на коже тепло его дыхания.

И в тот миг его голос — не просто звук, а прямое прикосновение к сознанию — прозвучал во мне:

«Тенера. Это для тебя. Я хочу, чтобы ты поела».

Я застыла. Даже метель снаружи, казалось, ослабила свою хватку — будто и она понимала, что в этот миг рушится не просто порядок, а нечто большее, чем вековые законы.

Он стоял неподвижно и смотрел прямо в мои глаза. Смотрел спокойно. Как смотрит тот, кто не знает границ. Он волен делать все, что пожелает, ведь для него нет запретов. Но для меня — есть. Они вырезаны когтями на моем теле, запечатаны в каждом шраме, в каждой старой ране. И я не могу позволить ему стереть их, даже если в его голосе нет угрозы, даже если в его жесте — не власть, а нечто, чему я не хочу давать имя.

Я смотрела на него и знала: он видит все — мое непонимание, растерянность, страх.

Настало время, чтобы он услышал и мою просьбу.

— Я — низшая. Та, что не может защитить ни свое тело, ни свое сознание. Все, что я могу — это просить. Просить тебя не нарушать законов впредь и не ставить меня вне системы. Не пересекать границ, где твое обращение ко мне как… к равной, лишает меня последнего — понимания, кто я и где мое место.

Я добавила тише, чтобы слышал только он:

— Ты — божество, власть, закон. А я — та, кем рождена быть. Существо, исполняющее долг. И мой долг — не в том, чтобы делить с тобой трапезу. Я создана служить стае, защищать ее, быть частью круга жизни, который держит мир в равновесии.

Он молчал. Долго. Потом его взгляд изменился — стал холодным, отстраненным.

— Твой выбор — это… унижение? — спросил он.

Я растянула губы в печальной улыбке и тихо произнесла:

— Я ненавижу унижение. Но бессилие ненавижу больше. Поэтому мое обращение к тебе — не просьба, а мольба. О праве быть. О праве пройти путь, который мне дан. Хранительница жизни всегда говорила: низший существует, пока подчиняется. Только служа высшим, можно наполнить душу светом и переродиться в новом теле.

Я опустила взгляд и выдохнула — спокойно, почти мягко:

— Я не прошу свободы. Я прошу позволения исполнить долг. Вернуться туда, где мое место.

Он не отводил глаз. Его лицо оставалось непроницаемым, и лишь тишина между нами становилась все тяжелее — будто сам воздух отказывался двигаться.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не отпущу тебя.

В груди что-то болезненно дрогнуло. Я не имела права просить объяснений, но слова сорвались сами:

— Почему? В чем причина?

Он медленно выдохнул, и от этого выдоха воздух будто стал холоднее.

— Причина — в тебе.

Я опустила голову. Все встало на свои места. Конечно. Я сама виновата. Мое поведение, неосторожные слова, взгляды — все это могло показаться дерзостью. Его отказ — наказание. Способ проучить меня.

Я постаралась говорить спокойно, как учили — без тени возражения:

— Я понимаю. Мое поведение было недопустимым. Я исправлюсь. Буду следовать законам и больше не допущу ошибок.

Он смотрел на меня долго, будто вслушивался не в слова, а в то, что скрывалось за ними. Потом произнес без всякой интонации:

— Нет.

Слова упали, как камни. Без гнева, без объяснения, без видимой причины — только сухая уверенность существа. И его неоспоримая воля, перед которой вся моя сдержанность и покорность превращались в пепел.

— Но почему? — вырвалось у меня. — Я говорила правду: в этом мире нет никого, ради кого я посмела бы нарушить закон.

Он не ответил. Просто взял и вложил в мою ладонь толстый кусок мяса, но сделал это так, что мои пальцы оказались внутри его ладони.

— Ешь, — сказал он коротко.

Я смотрела на мясо, которого не должно было быть в моих руках, и на его пальцы, сжимавшие мои, — и не понимала.

— Я не могу делить трапезу с божеством.

Он наклонился чуть ближе; в его голосе не было угрозы — лишь спокойное любопытство:

— А идти против воли божества можешь?

Я ощутила, как стена за спиной будто приблизилась, врезаясь в плечо.

Его ладонь по-прежнему обнимала мою, тепло просачивалось через кожу. Но мое сердце билось ровно, а мысли были холодны и ясны: нарушить закон или ослушаться воли высшего — в любом случае наказание неизбежно.

— Если ты хочешь наказать меня, тебе не нужно искать для этого повод, — напомнила я. — Ты можешь сделать это прямо сейчас.

Он замер на мгновение, затем медленно отступил. Его пальцы разжались, оставив на коже лишь воспоминание о прикосновении.

Он взял другой кусок мяса и протянул его Высшей — жест спокойный, почти бездумный.

Она приняла дар с благодарностью, но сделала это так, чтобы не коснуться его пальцев.

На миг между ними повисло напряжение — будто оба знали цену запрета.

Но я этого уже не видела.

Я смотрела на мясо в своей ладони и не понимала, что мне делать.

Кусок был плотный, прожаренный до темно-золотистой корки. На его поверхности поблескивали прозрачные капли жира, а края еще дымились, испуская теплый, почти сладковатый запах. И этот запах проникал глубже — не в тело, а в саму сущность, заставляя кровь пульсировать быстрее.

Пальцы дрогнули. Я осторожно поднесла мясо к губам, чувствуя, как тепло от него растекается по коже. На миг замерла — и все-таки вонзила зубы. Осторожно, как будто боялась разрушить что-то священное.

Сок вырвался наружу и коснулся языка. Я не помнила ничего подобного. В звериной ипостаси мясо всегда было просто пищей — привычной, необходимой. Но сейчас… В человеческом теле вкус был иным. Сложным, многослойным, почти живым. Он растекался по рту, наполняя все внутри теплом и какой-то странной мягкой силой.

Я не замечала ничего вокруг. Не видела, как он смотрит, как Высшая подносит дар к своим губам. Все растворилось — остался только вкус и тихое, трепетное ощущение: впервые я вкусила пищу, предназначенную высшим. И впервые позволила себе не чувствовать в этом вины.