Сердце Белого бога. Тенера

Глава 17

Запах кофе, печеного хлеба, сыра и горячего мяса заполнил зал. Утро было тусклым, воздух — тягучим, но наполненным ожиданием скорой свободы.

Виктор сидел за столом. Я лежала у его ног.

Но вдруг тишину пронзили шаги.

Он снова подошел.

Рован Дарроу.

На этот раз без своих теней-телохранителей, но с какой-то новой уверенностью, будто шрам на щеке от моих когтей придал ему силу.

Я смотрела прямо на него. И хотя все внутри жаждало разорвать ему горло, оборвать дыхание — я не шелохнулась.

Скользнув по мне взглядом, он отодвинул стул и молча сел напротив Виктора. Из внутреннего кармана камзола достал потертую серебряную флягу. Открутил крышку с тихим щелчком. Поднял флягу чуть в сторону Виктора — в знак то ли приветствия, то ли вызова — и плеснул янтарную жидкость прямо в свой кофе.

Отхлебнул. Медленно. С шумом.

Провел языком по губам, смакуя, будто только что пригубил старое вино, достойное тостов и тайных сделок.

— Знаешь, — произнес он, перекатывая слова, как камешки во рту, — порой утро требует чего-то большего, чем просто кофе. Особенно… если оно может оказаться последним.

Виктор не ответил.

И тогда Рован перешел к делу:

— Я долго думал об этом недоразумении.

Он провел пальцами по шраму на щеке.

— И знаешь… Я готов простить и забыть.

Он усмехнулся. Уголок его рта болезненно дернулся.

— Конечно, это возможно только если ты скажешь мне, как обошел запрет.

— Какой именно?

— Не притворяйся, — перебил Рован, бросая взгляд на меня. — Ты знаешь, о чем я. О ней. О иномирной твари, которой не место на Земле.

Он наклонился ближе.

— Верховный магистр ясно сказал: они — угроза. Их надо уничтожить. Но ты продолжаешь держать одну при себе.

Я почувствовала, как плечи Виктора напряглись.

— Он также говорил о возможности вернуть их обратно. На закрытую планету.

Рован криво усмехнулся и откинулся на спинку стула.

— Кто, по-твоему, станет сжигать на это свое состояние? Гораздо проще — пустить пулю в лоб. Но это второстепенное. Меня интересует запрет.

Он прищурился.

— Как ты его обошел?

— Я его не нарушал, — ответил он ровно.

Рован сжал пальцы в кулак. На лбу у него вздулась вена.

— Я пришел по-хорошему, — сказал он медленно. — Но, если ты не хочешь говорить… мне придется принять меры.

Он встал и, отшвырнув стул, вышел.

Я смотрела ему вслед, пока его шаги не затихли. А потом, наконец, выдохнула и втянула когти.

Когда пришло время, я сопроводила Виктора на Совет. Мне нужно было убедиться, что его жизни ничего не угрожает.

Виктор вошел в зал Единства вместе с остальными и занял свое место — без приветствий, без жестов. Я встала рядом.

В зале повисла давящая тишина, как будто что-то несказанное зависло над всеми, не давая дышать.

С правого края, почти шепотом, раздался голос:

— Вчера Верховный не взял никого.

Слова вызвали едва заметное оживление среди глав.

— Рано радуетесь, — откликнулся другой. — Как бы он сегодня не отыгрался за вчерашний день.

Напряжение вновь отразилось на лицах. Казалось, каждый подумал об этом.

Когда Верховный вошел в зал, пространство словно сжалось. Воздух утратил тепло, а свет ламп, словно стал тусклым, почти серым. Он остановился в центре круга и посмотрел на каждого из нас тем ровным, проникающим взглядом, от которого перехватывало дыхание.

— Сегодня последний день, — сказал он спокойно, почти устало. — И я буду рад пожелать всем счастливой дороги. Но прежде…

Голос Верховного заполнил зал.

Он поднимал вопросы, в которых я не разбиралась. Произносил слова, значение которых мне было незнакомо. Казалось, его речь касалась другого слоя реальности, — мира, к которому я не принадлежала.

Поначалу я вздрагивала от каждого звука — от самого тембра его голоса, от малейшего поворота головы, от шелеста рукавов. Но спустя пару часов это ощущение притупилось. Я перестала вслушиваться. Мысли начали течь сами по себе, унося меня далеко от происходящего.

Что-то в утреннем разговоре не давало покоя Тенере.

«Зачем спрашивать, как обойти запрет?» — говорила она.

Я молчала.

«Зачем ему обходить запрет, если она уже мертва?» — голос в моей голове становился все громче. Все отчетливее.

Снова молчание, но внутри все напряглось.

«Он даже был готов простить тебе шрам на лице. Лишь бы Виктор сказал, как ему удалось удержать тебя рядом».

На этот раз я тоже промолчала.

Но это уже было другое молчание. Оно словно натянуло пространство вокруг меня.

«А если она… не умерла?»

И в этот самый миг — будто отзываясь на эти слова — наши взгляды встретились.

Белый бог стоял в самом центре зала. Кто-то из глав еще продолжал говорить — что-то о об очередных гарантиях и контроле. Но Верховный его уже не слушал. Его серо-ледяные глаза смотрели прямо на меня.

А затем, медленно, почти лениво, его взгляд скользнул в сторону — на мужчину в темном камзоле.

— Рован Дарроу, — произнес Верховный, погружая зал в мертвую тишину. — Как поживает иномирная хищница, привезенная тебе с закрытой планеты?

Рован побледнел. Его пальцы судорожно сжали перстень с черным камнем. Левый уголок губ дернулся.

— Я… я не… знал… это была ошибка…

Верховный смотрел прямо на Дарроу и читал его. Все. Мысли. Страх. Память.

И Дарроу… начал сыпаться.

Он лепетал, заикался, хватался за бессмысленные слова. Пытался оправдаться, но язык его уже не слушался. Паника проступала в каждом жесте, в каждом взгляде, который он бросал — то на Верховного, то на Виктора, то на меня.

А Верховный продолжал смотреть. В упор. Словно в самую суть.

— Может, прокатимся до Вейларонских пустошей? — вдруг предложил он.

Дарроу чуть удар не хватил. Но отказать он не посмел.

— Заседание Совета окончено, — произнес Верховный. — Съезд закрыт. Увидимся через девять лет.

Рован Дарроу медленно встал. За ним поднялись остальные. Зал наполнился шумом, сдерживаемыми вздохами облегчения.

Верховный уже собирался покинуть зал Единства, но остановился и повернулся ко мне.

— А ты, — сказал он, — марш в мой дом.

Он задумчиво склонил голову набок. В следующий момент его губы сжались в тонкую линию.

— Если тебя там не будет, когда я вернусь… от Фристанского доминиона, от его главы (он даже не взглянул на Виктора, стоявшего рядом), и от всех, кто тебе дорог, останутся только… ледяные пятна на земле.

Он улыбнулся. Мягко. С оттенком предвкушения.

И вышел.