Сердце Белого бога. Тенера

Глава 16

Я распахнула глаза.

Дух зверя мгновенно отозвался на зов. Гнев Белого бога больше не имел значения — только жизнь Виктора.

Мир поблек. Звуки стали громкими, запахи — резкими, отчетливыми. Сознание пронзила холодная ясность, и я сорвалась с места.

Мышцы работали на пределе. Тело, будто сотканное из черной стали и воли, резало воздух.

Я врезалась в стекло гостиничного дома Виктора, и оно разлетелось под моим весом, оглушив звоном.

Я зарычала. Ответом мне была тишина.

«Проклятие», — прошипела во мне Тенера.

Но лапы уже несли меня дальше — в Зал Единства. Он встретил меня тишиной и пустыми стенами.

«Ужин», — подсказала Тенера, и я тут же метнулась прочь.

Зал, где ужинали главы доминионов, был залит теплым светом. Столы покрывали бархатные скатерти, неспешно двигались руки, звенела посуда. Воздух был пропитан ароматами жареного мяса и пряных вин.

Я вошла медленно, словно тень зверя, идущая по самому краю пустоты. Богиня смерти, лишенная сомнений.

Сердце билось мощно, но ровно.

Глаза, объятые яростью и страхом, заметались по залу. Они скользили по лицам — быстро, беспощадно. Не узнавая. Не находя.

Главы доминионов замирали под этой невидимой хваткой — в их глазах отражался страх.

Но мне было все равно.

Я искала его.

И тут…

Виктор.

На миг мне показалось, что сознание сыграло со мной злую шутку. Что это иллюзия. Плод боли и отчаяния.

Но нет.

Он был.

Живой.

Он не убил его.

Я сделала шаг.

Потом еще один.

Подошла к Виктору и ткнулась лбом в его ладонь. Горячую. Настоящую. Реальную.

В этот момент зверь выдохнул, и напряжение покинуло мое тело. Я улеглась у его ног, просто позволяя себе быть рядом, пока он ест.

Но он не стал. Даже не притронулся к еде.

Он сдвинул стул, опустился передо мной на корточки и посмотрел — прямо в глаза.

— Вьюга, — тихо произнес он.

Голос был усталым и обеспокоенным.

— Ты вся в крови… Что случилось?

Я не ответила.

Да и разве это имело значение?

Он встал и просто сказал:

— Идем.

Накинул плащ — толстый, шерстяной, с плотным меховым подбоем. И мы вышли на улицу.

Снаружи бушевала вьюга.

Злой ветер бил в лицо, слепил глаза, хватал за края одежды, пытался сбить с пути. Холод пронизывал до костей.

Мы шли по заснеженной дороге — я, все еще в звериной форме, и он, высокий, тихий, с опущенным капюшоном.

А внутри — редкое, почти невозможное спокойствие.

— Твоих рук дело? — спросил он, перекрикивая ветер и замирая у разбитого окна.

Я оскалилась в ответ, обнажив полный рот острых зубов.

Виктор усмехнулся и открыл дверь, пропуская меня внутрь.

Он прошел в ванную, намочил полотенце.

Я зарычала — не зло, просто… хотела сказать, что сама могу о себе позаботиться.

Но он не отступил.

Просто проигнорировал рычание, как игнорируют капризы того, кто давно стал своим.

Он сел рядом и начал осторожно стирать засохшую кровь с моей морды, шеи, лап.

Движения были мягкими, уверенными. Дыхание — спокойным.

И вдруг я замолчала — просто поняла, что в этом холодном и жестоком месте этот момент тепла и заботы был необходим нам обоим.

Он закрыл дверь в комнату с разбитым окном, подложил плотное полотно под нижний проем и прижал его книгами. Но холод все равно проникал в дом — тонкими пальцами тянулся по полу, забирался под одежду, сковывал дыхание.

Виктор, не снимая плаща, сел на край кровати и легким движением руки подозвал меня к себе.

Я прислушалась — воздух вокруг него был спокоен, ни следа тревоги или напряжения.

Я запрыгнула на кровать и устроилась рядом.

Он посмотрел на меня и начал говорить.

Он рассказывал о Селин — маленькой, шумной, упрямой.

— Как-то раз она спряталась в бельевом шкафу в западном крыле, потому что ей не позволили съесть шоколад перед ужином. Мы подняли на ноги прислугу, охрану, всех. Искали ее весь вечер — по всем этажам, на чердаке, в саду, даже в оранжерее, везде. А она… заснула между простынями.

Он коротко усмехнулся.

— Я тогда чуть рассудка не лишился…

Виктор чуть ссутулился в плаще, прикрыл руки и продолжил.

— А когда ей было четыре, она забрела в комнату, где хранилась старая канцелярия. Там она нашла коробки с чернилами — густыми, темно-синими, для гербовых печатей. Когда няня ее обнаружила… она была вся синяя. Не в переносном смысле — буквально вся, от макушки до пяток. Даже уши.

Он рассмеялся, а я тихо фыркнула.

— Няня пыталась ее отмыть, но ничего не помогло. Неделю ходила синяя, пока все, наконец, не сошло. Или вот еще…

Он продолжал рассказывать.

История за историей.

И все — о ней.

О моей Светлой леди.

И в каждой — звучала его любовь.

А я слушала, затаив дыхание.

Словно через эти воспоминания могла прикоснуться к ее жизни. К тому, что уже никогда не увижу.

Словно это была моя последняя возможность быть ближе к Селин…

Старший смотритель прибыл рано утром — укутанный в плащ, с инеем на бровях и напряженным выражением лица. Он осмотрел разбитое окно, бросил быстрый взгляд на следы запекшейся крови на полу… и сказал:

— Вам следует сменить гостиничный дом. Здесь теперь… слишком холодно.

Но Виктор лишь покачал головой.

— Сегодня последний день. Я отбуду сразу после окончания совета. Задерживаться здесь еще на одну ночь я не намерен.

Смотритель кивнул, ничего не возразив.

Когда мы выходили на завтрак, он с двумя помощниками уже заколотили оконный проем изнутри досками и тщательно законопатили щели шерстью и сукном. Поверх они укладывали плотную ткань, чтобы не пропустить ветер.