Сердце Белого бога. Тенера

Глава 25

/Алатум/

Дом был достаточно тесным для двоих существ, поэтому он сел у стены и закрыл глаза, чтобы не тревожить ее.

Он слушал ее дыхание в темноте и ловил обрывки мыслей. Они были беспорядочны, колебались, как тени в пламени. Она старалась не думать, но чем сильнее гнала мысли прочь, тем настойчивее они возвращались. Он улавливал ее страх, усталость, отчаяние. Эти чувства касались его — и от этого внутри поднималось что-то тяжелое, почти раздражение. Не к ней — к самой сути этих эмоций. Ему не нравилось, как они звучат в ее сознании.

Он мог забрать их, взамен подарить тишину. Достаточно было уйти. Его отсутствие принесло бы ей покой.

Но он не хотел уходить. Хотел быть здесь. С ней. Рядом.

Он слышал, как она снимает одежду: легкий шелест ткани, касание меха под ногами, едва уловимый вздох. Слышал, как ее дыхание замирает, а потом меняется, становится звериным. Мысли, которые еще недавно пульсировали в ее сознании, угасли, растворились в темноте, оставив только ровное биение сердца.

В этой тишине рождался покой — ее покой.

Свой он утратил в тот миг, когда встретил ее.

Он был прямым потомком Тацета, и в его жилах текла искра первозданного холода — сила, что существовала прежде света и звука. Она даровала ему безмерную мощь и такую же бездну одиночества.

Холод лишил его самой сути живого. Все души, к которым он прикасался, гасли от этого тихого, безжалостного холода, который выжигал их изнутри, оставляя за собой лишь ледяную пустоту.

Сначала он не мог принять это. Годы бессмертия научили его держать дистанцию, но не научили смирению. Он искал способ сохранять жизнь. Каждый раз надеялся на чудо, и каждый раз надежда оборачивалась еще одним мертвым телом на его руках. Перевертыши гасли, как свечи в буран.

Он понял, что так будет всегда. Что все живое обречено на смерть рядом с ним.

Сотни раз он видел, как тела замирали под его рукой, как угасал свет в их душах. И в какой-то момент привык к этому. Принял как неизбежное.

А потом встретил ее.

В ту первую встречу она разозлила его. Ни человеческого облика, ни покорности. Ни мольбы, ни вины, ни попытки оправдаться. Он решил, что такая дерзость заслуживает смерти.

Он схватил ее за горло, зная, что прикосновение убьет ее, но прежде заставил тело сменить ипостась. Сила сломила ее волю, звериный облик исчез, и перед ним оказалась женщина. Он ждал. Ждал, когда ее дыхание оборвется, когда знакомое ощущение пустоты разольется по телу, поглощая все живое в ней.

Но ничего не произошло.

Он смотрел ей в глаза и не понимал — почему она жива? Почему его сила не выжигает жизнь, как прежде?

Понимание пришло не сразу. Лишь спустя время он осознал: причина не в нем — в ней.

Все, что проживают перевертыши — боль, радость, память, выбор — при перерождении превращается во внутренний свет. Этот свет питает душу, дает ей энергию и силу. Чем он ярче, тем сильнее душа. Потому любое живое существо гибнет от его прикосновения: холод выжигает свет.

Но лишенная света душа не может гореть. Как не может гореть пустота.

В ее душе не было ни искры. Ничего, что могло бы вспыхнуть под его рукой.

Он касался ее при каждой удобной возможности — и каждый раз замирал в тревожном ожидании. Казалось, еще миг, и его сила возьмет свое. Но ее кожа под его пальцами оставалась теплой. Сердце продолжало свой ритм.

Он ловил себя на том, что начинает нуждаться в этих мгновениях. Что тепло ее тела становится для него чем-то невыносимо дорогим.

Она была странной: сомневалась, спорила, перечила ему. А ради жалкого человека, была готова нарушить законы — даже поставить под угрозу их мир. Тогда ее дерзость злила. Он считал ее ошибкой. Думал, что место таким в ледяном пламени Тацета, в очищающем забвении.

Теперь все было иначе.

Теперь он думал лишь о том, как защитить ее. От ярости стаи, от их правил, от самого мира. Он знал, что не сможет позволить никому причинить ей вред.

Желание защитить было таким сильным, что дух зверя сорвался с глубин его сущности и скользнул к ней — тихо, как дыхание метели. Он хотел удержать его, но не стал. Внутри все замерло.

Голубое сияние прошло сквозь пространство и легло рядом с ней, обещая безмолвную защиту. Никогда прежде он не позволял себе подобного. Напротив, прятал свою сущность как можно глубже. Никогда прежде он не знал этого чувства. Его сила всегда несла смерть, но рядом с ней впервые обрела другое предназначение.

Она почувствовала. Шевельнулась, открыла глаза, посмотрела в его сторону. Он остался неподвижен, будто и сам стал частью каменных стен. Когда она вновь закрыла глаза, он открыл свои.

Он видел, как ее тело освещает мягкий отсвет его духа. Сияние ложилось на нее тонкой вуалью, обрисовывая контуры шеи, линию спины, гибкий хвост.

Тонкие шрамы на ее теле, следы старых ран, под этим светом казались не изъяном, а частью древнего узора — знаком того, что она прошла через боль.

Он смотрел на нее и думал о том, что в двух мирах не видел ничего прекраснее этого мгновения. Странное, почти болезненное осознание росло в нем: она — та, кого его сила не разрушает. Единственная, рядом с кем он не чувствует себя проклятием.

Он знал: если мир не примет их союз, если древние законы восстанут против них — он все равно не отступит.

И если придется, изменит сам мир.

Лишь бы сохранить это хрупкое, живое дыхание, которое впервые за века заставило холод внутри него дрогнуть.