Сердце Белого бога. Тенера

Глава 27

Зала высших, как и дом Хранительницы, была без углов. Линии стен плавно текли и сходились в куполе, но на этом сходство заканчивалось.

Здесь пространство было куда больше. Пол устилали ослепительно белые шкуры, сшитые так ровно, что казались единым гладким полотном — холодным ковром, на котором шаги звучали почти беззвучно.

По периметру стояли чаши. В каждой мерцала каменная вода — редкое вещество, что находят в кратерах после ухода вод. Когда глубины обнажаются, на дне остается прозрачный осадок, похожий на застывшее дыхание. Стоит ему коснуться воздуха, и он начинает светиться мягким, холодным светом.

На стенах висели пучки редких трав, собранных в трещинах скал. Их стебли были тонкими, серебристыми, будто пропитанными инеем. Даже высушенные, они сохраняли свой особый аромат: холодный, едва уловимый, словно часть самого воздуха.

В центре зала стояли два низких округлых стола, вырезанных из цельного камня. Их поверхность была отполирована до зеркального блеска. На них лежала простая, но сытная еда: тонкие, почти прозрачные пластины мяса, небольшие кубики плотного белого сыра, а также светло-серые ломти дикого корня.

Хранительница подала пищу, которая наполняла тело силой и надолго отгоняла усталость. Было видно, что она бережет своих охотников и не гонит их на добычу тварей вроде креагнусов, чья плоть, хоть и сильнее любой другой, несет в себе яд смерти.

Белый Бог и Высшая сидели на шкурах — и только теперь я заметила, что их одежда была иной.

Он был одет просто — как охотник. Шкура, выбеленная до бледного серебристого, лежала на плечах без складок. Край ворота прошит толстой нитью: ровными, одинаковыми стежками — стая всегда шьет так, будто каждая петля способна удержать жизнь. На поясе — клинок: короткий, с узким лезвием. Такое оружие едва ли спасет жизнь в схватке, но им можно снять шкуру с добычи или разрезать сухожилие.

Одежда Высшей была из того же материала, но иной: плащ длиннее, до колен, со вставками вдоль швов. Цвет светлый, но с темными прожилками. На плечах — две узкие полосы меха. На рукавах — узор темной нитью. Ее волосы были распущены и мягкой золотой волной спадали на грудь.

Я стояла у порога, не решаясь сделать и шага. Свет каменных чаш отражался в моих зрачках: чужой и холодный. И тогда, словно из-за стены, я услышала голоса:

— Ей нельзя здесь быть, — прошептала одна. — Низшим запрещено входить в зал.

— Тсс… Белый бог позвал. Значит, на то его воля.

— Все равно… неправильно это, — последние слова почти растворились в воздухе, как будто даже шепот мог стать причиной беды.

Шаги приближались.

Я застыла, стараясь не дышать.

Через мгновение девушки вошли: лица неподвижны, головы опущены. Первая опустилась на колени перед Белым богом и поставила перед ним чашу. Вторая сделала то же перед Высшей. Ни лишнего взгляда, ни дрожи в пальцах — лишь легкий звон камня о камень.

Поклонившись, обе одновременно поднялись и мягко отступили.

Но прежде чем они успели уйти, воздух прорезал его голос:

— Тенера, подойди.

Я подчинилась. Подошла ближе и остановилась, не поднимая взгляда.

— Присаживайся, — он указал на место рядом.

Я села — осторожно, будто боялась потревожить сам воздух.

— Ешь. Дорога предстоит долгая.

Я опустила голову еще ниже, не решаясь прикоснуться к пище.

Высшая сидела, словно сама тишина приняла облик женщины: спина прямая, подбородок чуть приподнят, взгляд сосредоточен чуть выше линии стола.

Но после его короткого «Ешь» в этой безупречности что-то треснуло. Пальцы, державшие кусочек сыра, сжались, будто она на миг забыла, где находится. Но она быстро взяла себя в руки и вновь вернула лицу безмятежное спокойствие.

Я украдкой взглянула на нее. Она будто не ела, а двигалась по ритуалу: ее пальцы скользили над столом, как над гладью воды. Каждое касание плавное, без усилий. Она не брала пищу, а будто позволяла ей самой лечь в пальцы. Подносила к губам. Не жевала, а словно позволяла вкусу раствориться во рту.

Даже если бы я попыталась повторить — вышло бы грубо, чужеродно. Я только опозорила бы его своим неуклюжим подражанием.

Он чуть повернулся, пальцы коснулись стола. Он взял кубик сыра, посмотрел на меня.

— Раз ты не ешь сама, — сказал тихо, почти мягко, — я помогу.

Сердце пропустило удар.

Глаза проследили за этим проклятым кусочком сыра, который остановился у самых моих губ.

Я подняла на него взгляд.

Меня пугало, как легко он стирал границы между теми, кто должен стоять на коленях, и теми, перед кем склоняются. И, кажется, ему это даже доставляло удовольствие — ломать порядок, будто для него он не больше, чем игра.

— Я не играю, — сказал он спокойно, будто отвечая на мои несказанные мысли. — Я просто хочу быть рядом.

— Звучит, как приговор, — выдохнула я.

— Тогда подчинись ему.

Я опустила голову.

— Я поем, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал покорно.

Пальцы дрогнули, когда я потянулась к столу, но он медленно покачал головой.

— Я давал тебе возможность сделать это самой. Но ты отказалась. Теперь…

Взглядом — спокойным, безжалостным — он указал на кусочек белого сыра в своих пальцах.

Я не шевельнулась.

— Ты ведь не хочешь, чтобы кто-либо из них, — он даже не взглянул на девушек у порога, — пострадал из-за твоего упрямства.

Я медленно выдохнула.

Терпение. Дыши. Просто дыши.

— Мне все равно, — слова сорвались сами, тяжелые, как удар.

Высшая тихо ахнула.

А он… Он лишь смотрел. Спокойно, почти с любопытством, как на ребенка, который еще не понял, с кем говорит.

— Тебе не жаль никого из них? — произнес он тихо. — Даже детей?

Все во мне вспыхнуло. Перед глазами мелькнули лица: смеющиеся, живые, доверчивые. Те, кто еще не знал, что такое страх.

Нет.

Я не позволю, чтобы его гнев коснулся их. Никогда.

Пальцы сжались в кулак, и разжались. Я подняла голову и покорно открыла рот.

Холодный сыр лег на язык, но вкуса я уже не чувствовала.

Я проглотила все — до последнего кусочка.

Его пальцы потянулись к кубку. Он поднял его и, не торопясь, поднес к губам. Сделал короткий глоток. И повернул кубок ко мне — жест нарочито медленный, почти интимный.

Тишина в зале стала тяжелее камня.

Девушки у входа будто перестали дышать. Высшая застыла с кусочком мяса в пальцах, забыв, что хотела сделать. Даже свет в чашах будто потускнел, или мне показалось — просто мир вдруг стал слишком неподвижным.

Пить из одного кубка с Богом…

Это уже не просто нарушение порядка, это… это было шагом дальше. Это было безмолвным приглашением разделить судьбу.

Я подняла глаза.

Внутри все кипело: ярость, сопротивление, стыд. Все смешалось в один тугой узел, который застрял под горлом.

Он держал кубок на расстоянии вытянутой руки. Взгляд: холодный, привычный, ровный. Но глубже… глубже в этом равнодушии мерцало нечто живое.

В его взгляде не было приказа. Не было власти.

Там было ожидание.

И что-то опасно-человеческое.

— Если ты откажешься, — начал он, но договорить не успел…

Мысль оформилась обжигающе ясно: если я приму кубок — он разрушит вековые законы. Если откажусь — он убьет меня и всех, кто стал свидетелями его унижения.

Я резко подняла руку. Пальцы дрогнули, будто собираясь опрокинуть кубок, сорвать этот выбор, лишь бы уйти от края.

Он перехватил мгновенно, не дав жидкости пролиться. Затем чуть склонил голову, в глазах мелькнул азарт. Хищная готовность поймать меня на любой мысли, на любом шаге.

Он ждал.

Смотрел.

Не отпускал.

Холодный отблеск скользнул по металлу кубка — и я вдруг вспомнила Хелену. Ее спокойный, любящий взгляд, которым она смотрела на Виктора — и мир подстраивался под этот взгляд.

Я опустила глаза на его губы. И заставила себя думать о них. О самой простой, человеческой вещи. И от этого еще более страшной. Связать судьбу — значит касаться Белого бога. Целовать его.

Мысли, которым прежде не было места в сознании, теперь роились в мне. Я не отталкивала их — наоборот, позволяла им становиться все громче, тяжелее, реальнее.

Я думала о его губах.

Какие они?

Тонкие, резко очерченные, в них нет мягкости — лишь воля и холодная решимость. В уголках застыла легкая, почти невидимая тень иронии.

А если коснуться их в поцелуе?

Будут ли они холодны, как лед?

Мысль обожгла. Но где-то в глубине, под слоями страха и злости, шевельнулся предательский интерес. Жажда узнать, каково это — делить с ним одно дыхание.

Я наклонилась ближе, не отводя взгляда от его губ.

Каким будет его поцелуй?

Ласковым? Или жестким, лишающим воли?

Еще ближе. Так близко, что я почувствовала его дыхание на своих губах. Краем глаза заметила: он отставил кубок, словно принимая эту замену.

Тишина в зале стала абсолютной.

И в этот миг — я сорвалась. Одно резкое движение и острая сталь его клинка ужалила мое запястье. Я втянула воздух сквозь зубы и отпрянула, задевая локтем кубок. Он опрокинулся, разливая все до последней капли.

Я смотрела прямо в его глаза, чувствуя, как жизнь теплом уходит через разрезанную плоть. И улыбалась. Рана была глубокой. Я не жалела себя, лишая его возможности продолжить эту глупую игру в одержимость.

Если кровь не остановить… она будет заливать ослепительно белые шкуры, пока тишина в зале не сменится нарастающим гулом в моих ушах. А потом придет темнота. Освобождающая, окончательная темнота, которую он уже не сможет нарушить своим присутствием.

И он это знает.

И теперь ему решать — позволить его новой «игрушке» сломаться навсегда или… отступить.