Травница и витязь

Княжий кметь II

Через два дня, как догорел погребальный костер для старика Радима, они выдвинулись в путь. Дольше оставаться было нельзя.

Вячко ушел бы раньше, но Крутояр, хоть и храбрился, а на ногах стоял все еще нетвердо и ступал тяжело. Да и требовалось время, чтобы собраться, покинуть избу.

Он был закален в боях, но глядеть на травницу, что тихой тенью скользила по горнице, водила ладонью по срубу, столу и лавкам, касаясь в последний раз, было больно. Больнее, чем иная рана. Она не плакала, глаза оставались сухими, но смотрела так пронзительно и горько, что не требовалось ни слов, ни слез.

Ссадины от хлестких ударов Велемира за минувшее время лишь налились цветом, проступили особенно ярко на бледном лице.

Вячко думал, что вырвет наместнику руку, которую тот поднял на беззащитную девчонку. Он корил себя. Пока они прятались в подклете, Велемир измывался над Умилой, и некому за нее было вступиться.

Он был воином. Он должен был защищать тех, кто слабее. Тех, кто не мог за себя постоять.

А выходило, что и его, и княжича защищала девчонка, приняв и удары, и окрики, и злые слова.

Велемир велел вымыть его сапоги...

Нет, пожалуй, одной вырванной руки будет недостаточно.

Наутро после учиненных наместником бесчинств в избу травницы постучалось немало людей. Всё поселение видело, как круто Велемир обошелся с девкой, и многие пришли, чтобы отблагодарить. Принесли молоко, горшок с кашей, целый каравай — кто что мог.

Пока травница принимала гостей, Вячко и княжич вновь схоронились в подклете. Зубы сводило от нежелания, все внутри противилось, но поделать они ничего не могли. Сидя там, слушали причитания и восклицания о мертвом деде Радиме, жалобы на злобный норов наместника Велемира.

— Ты бы схоронилась на время, девочка, — жалели травницу женщины постарше. — Про него не зря молва дурная ходит. О прошлой весне девка в соседнем поселении утопилась. После того как наместник приголубил...

Вячко слушал и зверел, и смотрел на княжича, которого каждое слово било куда сильнее. Велемира над поселениями поставил его отец. Доверял ему, стало быть.

— А с дедом вашим что делать станешь? — продолжали вздыхать бабы.

Ложь с уст травницы сорвалась легко.

— Как положено, на третий день предадим земле.

А когда причитания смолки, и изба опустела, выбравшийся из подклети Вячко отправился рубить деревья для погребального костра. Пока раз за разом поднимал и опускал топор, успел о многом передумать.

О том, куда им вчетвером податься. Об услышанном от наместника Велемира и про него. О заговоре, что зрел в самом сердце Ладожского княжества, под носом у Ярослава Мстиславича. О том, как поскорее послать в терем весть, чтобы там тоже знали.

А еще о том, как по-настоящему звать травницу, которая слыла Умилой, но забывшийся брат обращался к ней — Мстиша.

Мстислава.

Славная местью.

Такое имя деревенская девка носить не могла.

Так могли наречь дочь воеводы али сотника. Князя. Боярина. Гридня.

Но не пахаря-кузнеца-бортника.

Только вот как боярская дочка могла очутиться здесь? В крошечном поселении на опушке леса, вдали ото всех, в худо проконопаченной избе с подгнившим крыльцом?..

И отчего у ее младшего брата в глазах зажегся огонь, когда увидел он меч? Откуда взялся трепет перед боевым оружием? Откуда знал, как следует к нему прикасаться, с какой стороны подходить, как брать? Что прежде, чем дотронуться до чужого меча, ему надобно поклониться?..

Вечером накануне ухода в избе заканчивали последние сборы. Унести с собой всю жизнь не вышло бы, как ни старайся. Но деловито сновавшая по горнице травница и не старалась — это Вячко также приметил наметанным взглядом. Дольше всего она провозилась со своими мешочками-отварами-настоями. Гладила пучки сушеных трав и пузатые бока горшочков, в которых хранила целебные сборы и мази. И, отворачиваясь, тихо вздыхала, когда думала, что никто на нее не глядит.

Вечеслав, который водил тряпицей по лезвию меча, начищая до блеска, скупо усмехался, наблюдая за ней искоса. Щенок лежал рядом с ним, прижимался теплым боком к ноге и также внимательно приглядывал за Умилой. Только-только укладывал морду на сложенные лапы, как травницы принималась сновать по избе, и щенок тотчас вскидывал голову, смешно шевелил ушами...

За два дня он окреп и осмелел. Почему-то признал в Вячко хозяина, ходил за ним хвостом, хотя с рук его кормила травница. Несколько раз кметь ловил ее пронзительный — ревнивый! — взгляд, когда щенок мчался к нему, едва завидев.

Он усмехался. Пусть сверкает глазищами сколько душе угодно. Все краше, чем стылый, равнодушный взгляд.

Когда с травками-муравками было покончено, Умила подошла к сундуку, задвинутому в самый дальний угол горницы. Помедлила, не сразу подняла тяжелую крышку, а когда раскрыла, к ней бочком скользнул Лют, и они заглянули внутрь, одновременно склонившись и прижавшись друг к другу. О чем-то зашептались, а затем травница достала огромную охапку одежды, кое-как прижала ее подбородком и разложила на лавке, по бокам которой сидели Вячко и Крутояр.

С удивлением Вечеслав разглядел два добротных, мужских плаща, теплые рубахи с обережными узорами и безрукавку. Ткань хранила в себе горьковатый запах полыни и зверобоя, сухих корней, может, даже толики смолы, что впиталась в подол много зим назад и теперь снова ожила.

— Вам как раз будет, — коротко промолвила Умила и напоследок ласково провела ладонью по мягкой рубахе.

— Откуда они у тебя? — спросил Крутояр, не сдержав любопытства.

После приезда наместника Велемира княжич сделался молчалив и за два не сказал и дюжины слов.

Травница обернулась к нему, и Вячко проводил взглядом длинную косу, соскользнувшую с плеча на спину.

— Они принадлежали деду Радиму, — отозвалась, поразмыслив.

Вячко хмыкнул. Оба? Один побогаче, другой попроще? Подобно плащам, различались и рубахи. Одна — побольше, другая — поменьше. Их носили двое мужчин, но кметь сдержал себя, не стал лезть с вопросами.

То, что изба была полна тайн, он давно уразумел.

Утром они проснулись задолго до рассвета. В последний день разожгли в печи огонь, сели в горнице за стол. Кусок не лез в горло, но трапеза была плотной. Неизвестно, когда удастся поесть горячего в следующий раз.

Отпив молока, Вячко бросил быстрый взгляд на Крутояра. С самого утра он ходил по избе, стараясь не хромать, примерялся к заплечному мешку, поднимал руку и склонялся из стороны в сторону, раз за разом тревожа рану. Словно хотел проверить, что выдюжит, а что — нет.

В лесу им будет тяжело. Девка, мальчишка, раненный, гордый княжич, который не станет жалиться, а скорее упадет прямо там, где стоит...

Не говоря уже о потерявшем рассудок наместнике Велемире, который станет охотиться за ними, как за дикими зверями.

У них остается немного времени, пока ночи не станут такими холодными, что спать под звездами уже не будет мочи. И они должны успеть добраться до Нового града, пока не поздно.

Словно подслушав его мысли, щенок, что вновь лежал под столом рядом с его ногой, тяжко вздохнул.

О том, что его они заберут с собой, не стоило и говорить. Травница носилась с ним, как с дитем. Ревновала к Вячко, кормила с руки, осматривала лапу, на которую тот неохотно наступал. Она бы и спать его с собой взяла, да уж больно высоко забираться было на полати над печкой.

После трапезы Вячко облачился в рубаху, которую отдала накануне Умила. Он отметил густо положенный обережный узор на рукавах и вороте. Такой вышивала отцу его мать. Такой же нынче она вышивала ему и его младшему брату.

Прежде эту рубаху носил воин.

— Ах... — когда он подошел к столу, поправляя воинский пояс, Умила потрясенно выдохнула и выронила сверток с лепешками, который намеревалась убрать в заплечный мешок.

Она и не заметила, продолжая смотреть на Вячко блестящим, жадным взглядом.

Даже не столько на него.

Сколько на рубаху, что ладно села на широкие плечи.

Глаза Умилы метнулись вверх — к лицу, но в нем она искала не Вячко. Она смотрела так, будто в нем проступил кто-то другой, затерянный в памяти. Пальцы медленно сжались на подоле поневы. Лицо у нее побелело, словно кровь отхлынула — и в то же время в глазах горело то, что жгло сильнее углей.

Молчание между ними натянулось, как тетива.

Казалось, мгновение длилось вечность. Но вот Умила встрепенулась, отвела взгляд и присела, чтобы взять с пола узелок. А когда поднялась, то сжала бледные губы, поспешно отвернулась и на Вячко ни разу больше не взглянула.

Вскоре вчетвером они вышли за порог, держа каждый по мешку. Вечеслав и Крутояр сошли с крыльца, щенок сбежал за ними, путаясь в ногах, а Умила и Лют задержались. Сперва поклонились избе, затем оба коснулись ладонями влажного сруба и замерли ненадолго, словно впитывали в себя память.

— Пора идти, — вполголоса пробормотал Крутояр, настороженно оглядываясь.

Он сжимал лямку заплечного мешка, словно та была веревкой, на которой он висел над пропастью. Лицо — бледное до синевы, на губах — запекшая сухая корочка, под глазами — черные провалы.

— Вот что бы то ни стало мы должны добраться до Нового града, — упрямо сказал княжич, поймав взгляд Вячко. — И отправить весть на Ладогу. Пока отец в Степи, терем — без хозяина.

— Я должен сберечь тебя, — еще тише отозвался кметь, едва шевеля губами.

Щенок тявкнул, словно тоже хотел что-то сказать, и Крутояр вдруг усмехнулся. Склонился и потрепал того по холке.

— Надо бы как-то тебя назвать. Негоже без имени-то.

— Его будут звать Жуг, — услышала обрывок их разговора Умила, как раз сошедшая с крыльца, и щенок завилял хвостом.

В лесу их встретила теплая, золотистая осень. Под ногами шелестел мягкий ковер — листья, как пестрая парча, устилали землю. Дубы и клены сбрасывали багряные одежды, разноцветное покрывало приятно похрустывало при каждом шаге, и даже ельник по краям просветлел, как будто стал приветливее.

Ветер то затихал, то вдруг просыпался и гнал по лесу хоровод листвы, играя с краями плащей и подхватывая косу травницы. В глубине слышался стук дятла, кричали птицы, местами были примяты мох и папоротник, а кое-где темнели следы кабаньих копыт. Неподалеку бежал ручей — не видно, но было слышно, как вода перекатывала камни.

Вячко, свернув с тропы, все сильнее углублялся в лес. Он шагал первым, следом за ним сопел Лют, за братом шла травница, и княжич замыкал их крошечный отряд. Щенок, ошалевший от новых запахов, бегал вокруг и путался под ногами. Когда устал, Умила взяла его на руки, и нынче тот сладко сопел у нее на плече.

В самом начале, едва ступив на опушку, они встретили множество чужих следов. Кажется, люди наместника Велемира прочесывали лес. Или притворялись, что прочесывали, потому что вмятины от сапог говорили, что все больше топтались на месте и слонялись туда-сюда.

Им повезло, что Велемир взял с собой нерадивых помощников. Будь они повнимательнее, и только Боги знают, чем могло все закончиться той ночью.

Они шли медленно. Даже в первый день, когда только-только покинули избу, и должны были быть свежими и полными сил, они шли медленно. И, если кого и винить, то княжича.

Вячко оглядывался и видел, что Крутояр отставал, и замедлял широкий шаг. Он-то мыслил, что тяжелее всех придется травнице, но она не жаловалась и не просилась передохнуть. Сколько Вечеслав ни смотрел через плечо, никак не мог поймать ее взор. Умила не поднимала головы, разглядывала землю под ногами. Косясь на сестру, не решался жалиться и Лют. Да и княжич молчал, лишь становился все бледнее и бледнее с каждым часом.

Когда солнце начало клониться к закату, Вячко принялся присматривать место для ночлега. Они ушли не так далеко, как он хотел бы, и потому костра для трапезы им не видать. Обойдутся лепешками и холодной водой из ручья.

Он заметил полянку под елями — укромную, сухую, с мягким ковром из хвои, что приятно пружинила под ногами.

— Сюда, — коротко бросил Вячко через плечо. — Здесь заночуем.

Едва ступив на поляну, Умила, лишившись последних сил, опустилась на землю. Не села — именно рухнула, не разжимая пальцев, и мешок соскользнул с ее плеча, упал в сухие иголки. С минуту она просто сидела, склонив голову и повернувшись ко всем спиной, и шумно дышала. Щенок ткнулся носом в ее колени и улегся рядом, положив морду на лапы.

К сестре подступился встревоженный Лют, и она кивнула через силу.

— Я передохну малость и встану, — услышал Вячко ее тихий голос.

Переступив с ноги на ногу, он почувствовал себя дурак дураком.

Ну, коли рожоного ума нет...

Опустив на землю тяжелый мешок, Вячко шагнул к Крутояру, который выглядел не лучше Умилы, одно отличие, что на ногах стоял. Правда, прижимал обе ладони к раненому боку.

Лучше им, вестимо, никого на своем пути до Нового града не встречать. Не отобьются ведь.

— Идем, — сказал Вячко княжичу. — Веток для подстилки нарежем.

Бодрясь, тот расправил плечи и кивнул. И скривился, когда кметь повернулся к нему спиной.

Они нарочно отошли чуть дальше, чтобы потолковать с глазу на глаз.

— Эдак до Нового града мы и к зиме не доберемся, — ожесточенно кромсая еловые ветви, заговорил княжич, едва деревья скрыли их от травницы и брата.

— Нож затупишь, — покосившись на него, хмыкнул Вячко.

Крутояр вскинул на него взгляд запавших глаз, дернул подбородком, но рубить стал осторожнее. И заговорил уже о другом.

— Наместник Велемир сражался под Новым градом? Ведь почему-то же отец его выделил, — спросил то, что разъедало душу уже несколько дней.

Вячко вздохнул и пожал плечами. Князь Ярослав собрал тогда немалое войско, и состояло оно из разрозненных отрядов. За каждым витязем было не углядеть, а после битвы, в которой, защищая его, погиб отец, Вечеслав по сторонам и вовсе не глядел. Как и Крутояр, которому ударом на излете попало по лицу, и весь обратный путь до Ладоги он провел в повязках.

— Кому он мог продаться? — шептал Крутояр, яростно стискивая колючие ветви. Иголки впивались в ладони, но он даже не замечал.

— У князя много врагов, — сказал Вячко.

Он сам немало размышлял, под чей же сапог ушел наместник Велемир. Только вот хозяев насчитывалось больше дюжины. А о скольких он, простой десятник княжеской дружины, еще не ведал?..

— Надо рассказать им, кто мы, — Крутояр, вдохнув носом и стиснув зубы, склонился, чтобы собрать в охапку ветви. — А то глядят на нас, как на лиходеев. Мочи нет терпеть.

— Нет, — тотчас отозвался Вячко. — Незачем им знать.

Он сказал резко, почти с рыком, и сам удивился, как голос сорвался.

Вячко отвел взгляд, но в груди все еще клокотало. Он вспомнил, как Умила вместе с Велемиром недобрым словом поминала и князя Ярослава.

Никогда прежде он не скрывал, какому князю служит. Гордо носил знамя, знал, что плечом к плечу сражается за правду. Но нынче…

Травница затаила на Велемира лютую злобу, и то было немудрено. Но серчала Умила также и на князя Ярослава, считала, что тот нарочно посадил дрянного человека на эти земли.

Что было, вестимо, не так...

…только вот как ей все объяснишь? Да и самому себе, когда не разумеешь, отчего так сильно задевают слова какой-то девчонки?..

Не княжна она, не невеста ему. Не та, перед кем он должен бы держать ответ. А будто держит.

Почуяв что-то, Вячко насторожился. И бросился бежать, оставив княжича за спиной, потому что от опушки тянуло дымом.

— Вы что натворили?! — воскликнул он, прорвавшись сквозь густой ельник.

На полянке, уже прихваченной вечерними тенями, вспыхивал крошечный, ладно сложенный костерок. Умила, сидевшая на корточках у огня, резко выпрямилась. Лют вздрогнул, будто его поймали на воровстве, и виновато отступил в сторону.

— Ты разума лишилась?! — рявкнул Вячко, подскочив к травнице. — Нас ищут! Хочешь, чтоб этой ночью отыскали?

И немедля принялся затаптывать костер и закидывать землей, чтобы не дымил.

— О чем ты думала? — вновь вскинулся, когда огонь погас.

Вячко провел рукой по лицу и сдержался, чтоб не выругаться вслух.

У Умилы виновато дрожали губы. Лют стоял рядом с ней, потупившись. Щенок жался к его ногам.

— Это я костер попросил. Согреться, — набравшись смелости, признался мальчишка.

Сердито всхлипнув, Умила резко смахнула рукавом с глаз слезы.

— Это я виновата, — твердо заявила она, избегая смотреть на Вячко. — Больше без тебя делать ничего не станем, — пообещала и развернулась так стремительно, что коса со свистом рассекла воздух.

Поглядев ей вслед, Вячко отчего-то почувствовал себя так, словно это его только что выругали. Лют принялся подбирать ветки, которые кметь растерял, пока бежал к полянке. С тяжелой охапкой вернулся из ельника Крутояр. Потянув носом, учуял дым и неодобрительно покачал головой.

В молчании они принялись обустраивать нехитрый ночлег. Натянули на вбитых в землю палках плащи, под ними толстым слоем разложили еловые ветви, сверху расстелили полотнище, которое прихватили из избы.

— Не серчай из-за костра, — попросил Лют, держа воткнутый в землю колышек, к которому Вячко прилаживал плащ. — Умила из сил выбилась, я мыслил, пьет горяченького, будет полегче. Потому и развели.

Его слова отозвались для кметя немым уколом.

— Она не жаловалась, что устала.

— Она никогда не жалуется, — Лют пожал плечами и, отряхнув руки, поднялся с колен, чтобы подать другую палку.

Проводив его взглядом, Вячко наткнулся на травницу. Та сидела на поваленном бревне и раскладывала нехитрую трапезу: тонкие сухие лепешки, испеченные еще дома луковки, вяленое мясо, которое припасли они с княжичем. Щенок сидел рядом с ней и вилял хвостом всякий раз, как она разбирала мясо на тонкие волокна. Когда Умила украдкой сунула ему немного, жесткие губы Вячко тронула улыбка, и он поспешно отвернулся.

Поели в тишине. Говорить не хотелось, сказывалась и усталость, и давно развеянный дым от костра.

— Я постерегу первым, — проронил Вячко, закинув в рот последние крошки.

— Я следом, — кивнул Крутояр, перехватив его взгляд.

— И я мог бы, — высунулся Лют.

Княжич хмыкнул.

— Ты еще не дорос, — сказал, позабыв, как ярился всякий раз, когда слышал такое сам.

Разъярился и Лют. Он вскочил на ноги и сжал кулаки.

— Я не дитя!

— Тихо! — шепотом прикрикнул Вячко. — Не дитя? Так и не ори, как малец.

Мальчишка осекся, заскрипел зубами, но опустился обратно, не глядя ни на кого.

— Вот и ладно, — уже тише сказал кметь усталым голосом. — Пора укладываться. Вставать будем еще до зари.

Он поднялся, прошелся вдоль навеса, поправляя сбившийся край плаща, натянутого над головами. Под ногами еле слышно шуршала хвоя. Как и полагалось доброму воину, Вячко умел ступать почти бесшумно.

Крутояр лег в дальний угол и, едва закрыв глаза, провалился в сон. Усталость взяла свое. Лют, все еще обиженный, молча опустился рядом с ним, а с другого бока к нему прижалась Умила. Щенок устроился комочком подле нее, положив морду на лапы.

Вскоре ельник погрузился в темноту, в которой виднелись лишь силуэты. В лесу за пределами полянки изредка шелестели деревья от ветра, да где-то далеко ухнула сова.

Вячко сидел на еловых ветках, прислоняясь спиной к дереву, поджав ногу и обхватив колено. Меч лежал рядом, и он ладонью время от времени привычно скользил по рукояти. В голове роились смурные, тяжелые мысли.

По чьему-то приказу наместник Велемир пытался убить Крутояра. В княжестве зрел заговор, а те, кто мог раскрыть правду, застряли в лесу в кольце недругов. Их уже должны искать. И не только люди наместника. Княжича хватились и в Новом граде, и на Ладоге. Велемир не посмел бы долго утаивать, что Крутояр сгинул в лесу. Он не нашел его, проехавшись по ближайшим поселениям, и, стало быть, уже отправил гонцов об этом рассказать. Или отправился сам.

Стало быть, времени у них все меньше. Напоследок искать станут жестче. Велемир жесток, но он не дурак. Понимает, что стоит княжичу сказать слово, и голова наместника полетит с плеч.

Однажды Вячко уже подвел Ярослава Мстиславича. Не уберег его дочь, княжну Яромиру. Но на этот раз — нет. Хоть сам ляжет под меч, но Крутояр доберется до Нового града.

Вздохнув, он растер ладонями глаза. И самого клонило от усталости в сон, но будить княжича пока было рано. Взгляд его скользнул по темноте, и он прислушался.

Все было тихо. Только вот что-то заставило его обернуться. Как будто писк, и сперва он подумал на щенка, но тот сопел, не чуя ничего, а вот Умила лежала, подтянув колени к животу. Плечи ее дрожали, щеки были бледнее обычного, а губы сжаты.

Вячко посмотрел на нее еще мгновение и снял с себя плащ. Подошел, не издав ни звука, и бережно укрыл, подоткнул край у ног, поправил под шеей.

Она не проснулась. Только губы дрогнули, как будто прошептала что-то во сне, а дыхание стало мягче, ровнее.

Он еще немного постоял, глядя на нее. Потом вернулся на свое место. Сел, как был и посмотрел в темноту, не думая больше ни о чем.