Травница и витязь

Травница II

На другой день, ближе к вечеру Мстислава отправилась в поселение. Староста Вторак велел, чтобы встречать наместника явились все. А еще хотела она обменять травяную настойку, которую сделала, чтобы одолеть лихоманку незваного гостя, на снедь.

В избе прибавилось едоков, но не работников. Приходилось стряпать на пятерых, и оба чужака, назвавшиеся Вячко и Яром, ели за семерых. Скудные припасы Мстиславы таяли на глазах, а сказать что-либо не позволяла гордость.

Отец любил говаривать, что гордость и честь — все, что остается у человека перед смертью. Его самого погубила честь. Пока выходило, что дочери уготована судьба страдать от гордости.

Если бы Мстислава была посговорчивее да поласковее глядела хоть на того же Славуту, может, и изба была к зиме добротно проконопачена, и козочку удалось завести, и снеди было в избытке.

Но ласково глядеть она разучилась четыре зимы назад, в Новом граде. Как и доверять.

Жених отучил.

Перехватив горшок, который прижимала к боку, второй рукой Мстислава поправила накинутый на плечи платок. Дни становились студеными, осень выдалась холодной, а ведь не минула еще и половина. Впереди же их ждала такая же холодная зима...

— Мила! — ее заметила и окликнула красивая, молодая женщина в нарядном платке. Она держала за руку мальчонку — того самого, который сунул ладошку в печь и которому травница варила мазь от ожогов.

— Насилу тебя догнала, запыхалась, — жена дядьки Молчана, Раска, приветливо ей улыбнулась. — Поблагодарить хотела за снадобье моему горемыке. Руки у тебя золотые, ему полегчало, едва я тряпицу приложила!

Мстислава улыбнулась и, поколебавшись, потрепала мальчонку по светлым волосам.

— Больше в печь ладони не суй, — сказала строго.

— А что это ты? Для кого? — Раска пошла с ней вровень и кивнула на увесистый горшочек.

— Да так, — Мстиша повела плечами. — Сготовила с избытком. Может, кому сгодится.

— Елкой пахнет как, — протянула женщина, принюхавшись. — Я помню, елка — она от лихоманки. Это кого у тебя прихватило? Неужто братишку?

Мстислава щелкнула про себя языком. Разболталась! Да и спутница ей уж больно глазастая да сметливая попалась.

— Деда Радима, — отговорилась совсем коротко.

— Да? — Раска бросила на нее косой взгляд. — А я его только по утру видала...

Во рту сделалось сухо-сухо, но травница велела себе улыбнуться.

— Да вот набегался в одной рубахе-то, а нынче лежит на полатях — а сам горячий, как печь!

— А-а-а-а — лоб женщины разгладился. — Ну, помогай Макошь.

— Благодарствую, — Мстислава перевела дух.

Благо вышли к середине поселения, где избы стояли кучно, и окружили их другие женщины и девки, и Раске нашлась собеседница посговорчивее. Мстиша же чувствовала, как под рубахой по хребту одна за одной скатились капли пота, который прошиб ее, когда Раска принялась расспрашивать.

Мстислава-то, вестимо, складно врать выучилась за четыре зимы. Коли жить хочется, то многое выучишь. Но прежде в избе могла она отдохнуть и не притворяться, а нынче дома стало так же страшно, как и везде.

Она шагала встречать наместника с упавшим сердцем. Люта брать не стала, чтобы присматривал тот за чужаками. Нынче себя корила: а коли обидят его? Мало ли что она услышит. Кого там разыскивают уж какой день по лесам, полям да деревням? И дураку ясно, что из-за пустяка наместник Велемир терем не покинул бы да на коня не забрался. Стало быть, приключилось что-то.

Но дурное ли? Хорошее ли?..

Люди, собравшись у избы старосты, гудели и переговаривались, без дела переступали с ноги на ногу. У Мстиславы руки давно затекли держать нелегкий горшок. Уж все было обсуждено: у кого как корова утром подоилась, кто сколько куделей выпрял, у кого после полевых работ прихватило поясницу, чья дочка миловалась на сеновале с парнишкой, за которого не была просватана...

Мстислава только по сторонам цепко глядела да, высмотрев Славуту, переходила подальше, от одной тесной кучки баб да девок к другой. Говорить с ним не хотелось отчаянно.

— А ну цыц! — во всю глотку рявкнул староста, когда вдали показался край личного стяга наместника Велемира.

— Ой, бабоньки, нынче на витязей полюбуемся, — пискнула одна молодка.

Мстислава хмыкнула и отвернулась. Она в свое время налюбовалась. Так налюбовалась, что вовек бы никого не видела.

— Молчи, дура! — прикрикнули на нее мужики. А следом почти сразу расправили пошире плечи да ноги расставили.

Наместник Велемир возглавлял конный отряд из дюжины воинов. Они остановились недалеко от толпившихся, и тогда вперед ступил староста Вторак и первым поклонился гостям.

— Здрав будь, Велемир Переславич, — зычно промолвил он и коснулся земли ладонью.

Ему вторили все жители поселения. Мстислава чуть горшок не выронила, пока гнула спину. Распрямившись, принялась украдкой разглядывать наместника и дружинников. Сердце тоскливо заныло. Когда-то простой люд так кланялся ее отцу. Когда-то витязи, что брезгливо морщились нынче, сворачивали головы ей вслед, а батюшка гонял их с подворья, чтоб не смели засматриваться на дочку.

Когда-то...

Пришлось до боли закусить щеки, чтобы прийти в себя.

Наместник Велемир был молод и пригож собой. Открытое лицо без шрамов — редкость для воина. Волосы цвета липового меда придерживала на лбу нарядная, шелковая перевязь. Плащ его не уступал, пожалуй, княжескому.

Вокруг полетели восхищенные бабьи вздохи. Красив. Чем-то напоминал Станимира, и Мстиславе захотелось сплюнуть себе под ноги.

Заместо, она лишь крепче перехватила горшок да прислушалась. Староста как раз окончил приветственные речи, на которые молодой наместник ответил устало и как-то недобро.

— Не заходил ли кто в деревню чужой, мужик? — спросил тот нетерпеливо, едва Вторак Младич умолк.

— Не видали, господине... — отозвался поспешно, но досаду скрыть не сумел.

Он-то, верно, чаял, что наместник с ним по-другому говорить станет. Потому и всем явиться велел, чтобы поглядели, как его милостью осыпят да обласкают.

Оказалось — глядеть станут на иное.

— Не брешешь? — Велемир Переславич нарочно потянул поводья, и жеребец под ним заволновался, переступил с ноги на ногу. — А коли по избам молодцев своих пущу? Девок ваших за косы оттаскаю?

Он прищурился, разглядывая толпу, и Мстислава поспешно опустила голову. Хорошо быть красивой, когда ты дочка воеводы. А когда — чужая, хилая девка без роду, без племени, и некому за тебя заступиться, то красота — проклятье.

— Что ты, что ты, господине... — совсем другим голосом заговорил староста. — Да мимо меня и мышь не проскочила бы, живу, почитай, подле большака!* Никак тут не пропустить.

— А они не дурни, чтобы по дорогам разгуливать. Лихие люди, все больше по лесам да околицам. Ну! — раскатистым громом прикрикнул вдруг наместник. — Кто у вас на отшибе живет?

Мстислава и осознать не успела, как в одно мгновение оказалась одна. Толпа вокруг нее расступилась, словно и не было никого, а на устах Велемира Переславича сверкнула хищная улыбка.

— Это что тут за краса? — протянул он с нарочитой ленцой и под улюлюканье своих молодцев плавно стек с жеребца и шагнул к Мстиславе.

Она стояла ни жива ни мертва. Только чувствовала, как пылали щеки.

— Это Милка, травница да сирота, — угодливо подсказал староста.

— Мила, стало быть. Милуша, Милена... — мягко ступая, Велемир шел к испуганной девушке.

Мстислава не поднимала взгляда, вцепившись в горшок до побелевших пальцев. Было ей страшнее, чем четыре зимы назад, когда в отцовский терем ворвались предатели да убийцы. Тогда в ней жила глупая, отчаянная надежда, что их спасут, защитят, оборонят.

Так оно и случилось, нашлись верные люди.

Нынче же... Нынче она была одна, и никто не придет и не спасет.

Она моргнуть не успела, когда наместник прыжком приблизился и схватил за косу, больно потянув. Мстислава неловко вскинула к волосам руки, выпустив горшок, и тот упал на землю, и снадобье болотного цвета вылилось на красивые сапоги Велемира.

— Ах ты дрянь! — крепко держа ее за косу, второй ладонью ударил по лицу наотмашь. — Косорукая тетеха! — еще одна пощечина пришлась на другую щеку.

Мстислава тонко вскрикнула. И от боли, и от обиды, и от ужаса, потому что лицо наместника исказила ярость. Три дня поисков ничего не дали, а тут под руку так удачно попалась деревенская девка. Еще и сапоги ему испачкала!

Велемир замахнулся и в третий раз, но все же не ударил.

— Где живешь? — спросил и сильнее сжал волосы в пятерне, пребольно натянув.

— На опушке... — выдохнула Мстислава, потому что отпираться толку не было.

— Показывай. Ну! — наместник сперва пихнул ее в спину так, что она едва не свалилась на землю, затем, забавляясь, перехватил косу и дернул.

— Ай! — вырвалось у нее невольно.

Откликом ей послужил громкий, раскатистый смех. Забава над безответной девкой многим пришлась по вкусу.

Но Мстиславе все же повезло. Наместнику быстро наскучило ее тянуть, и он просто шел рядом с ней, каменной хваткой сжав плечо. Она чувствовала, как на нежной коже расцветали синяки.

Отметины от его пальцев и даже ссадина на щеке от перстня не тревожили Мстиславу. Она шла, спотыкаясь, и молилась всем Богам, чтобы в избе кто-нибудь загодя их услышал. Чтобы двое чужаков укрылись в подклети.

Иначе... иначе она боялась помыслить. Лучше уж на меч упасть, чем испытать на себе гнев наместника Велемира.

Из оцепенения ее вырвал веселый лай, переросший в жалобный скулеж. Мужчина похода пнул щенка, который выбежал порезвиться с ногами прохожих. Они уже отошли далеко, а у Мстиславы в ушах все стоял его писк.

— Это изба али развалюха? — засмеялся наместник, когда они добрались.

Староста, которому он велел идти с ними, улыбнулся, но лицо у него было белее снега. Искренне развеселились лишь дружинники.

— Ну? — Велемир грубо развернул Мстиславу к себе и пихнул к крыльцу.

Она еще успела подивиться, что ступенька больше не проваливалась...

— Ступай в избу, поглядим, кого ты там привечаешь, красавица.

Сердце у Мстиславы ухнуло в пятки, когда она толкнула дверь. Еще из сеней пыталась прислушаться к тому, что творилось в горнице, но звон в ушах помешал.

Изба ее была невелика, и внутрь поместились лишь сама травница, бледный староста, наместник да двое его молодцев.

Когда они вошли, к ним изумленно обернулись дед Радим да Лют. Старик лежал на лавке, а братец сидел прямо на полу и держал в руках тряпку. Выглядело так, словно пятно затирал.

Ноги у Мстиславы ослабели, и она неловко, будто слепая, шагнула к столу, привалилась к нему бедром. Совсем рядом лежал нож, которым она нарезала овощи в похлебку. Коли удастся его схватить...

— Ну?! — рявкнул наместник. — Чего расселся, щенок? А ты, старый, чего зенки пялишь?

Лют вскочил и метнулся к печи. Во все глаза смотрел на сестру, а она на него, пытаясь безмолвно спросить, спрятал ли он чужаков в подклеть.

Сердце ее вновь затрепетало, когда заметила, что была сдвинута занавеска на полатях над печкой. Туда как раз могли уместиться двое справных молодцев.

Заметил это и наместник Велемир.

— Ну-ка, проверь, — велел одному из своих людей.

Тот выдрал занавеску с мясом и отбросил на пол, словно ненужную тряпку.

Мстислава пошатнулась и оперлась ладонью о стол. На полатях никого не оказалось.

— Обыщи тут все, — бросил наместник, хотя изба была небольшой, и одного взгляда хватило, чтобы ее окинуть.

Но его человек, поправив пояс с ножнами, с удовольствием прошелся по избе, поскидывал со стола утварь, пошарил на полках, распотрошил мешочки с сушеными травами, посрывал с веревок веники... Даже в печь заглянул.

Мстислава прикусила губу и отвернулась. Сил наблюдать за разграблением избы не было.

— Ну-ка, — взгляд Велемира упал на Люта, жавшегося к печи. — Поди сюда.

Мальчишка сперва посмотрел на перепуганную сестру, и когда та кивнула, сделал, как ему велели.

— Говори как на духу: бывал в избе кто чужой? Привечали кого? — для острастки наместник схватил Люта за ворот рубахи и притянул к себе.

— Н-нет-нет, господин. Никто чужой из леса не заходил, — сболтнул лишнего мальчишка, и Велемир почуял.

— А разве ж я сказал про лес? — он нехорошо прищурился, оттолкнул Люта и шагнул к центру горницы.

Мстислава не дышала и не отводила взгляда от его сапог, испачканных ее снадобьем. Еще немного, и он наступит на крышку, которая вела в подклеть... Еще совсем немного, и все они будут мертвы.

Но...

— Как тебе стыд глаза не жжет? — но, прокашлявшись, с лавки заговорил дед Радим.

Мстислава метнулась к нему и отчаянно покачала головой. «Не надо!» — хотелось крикнуть ей.

Но тот, кто спас их, вывезя из сожжённого терема и Нового града, и нынче не собирался отсиживаться в стороне.

— Ты кто такой, старик? — Велемир круто развернулся на каблуках, половицы под его сапогами отчаянно заскрипели, и Мстислава пальцами впилась в столешницу.

На нее никто не смотрел, и она сделала крошечный шажок в сторону. Затем еще и еще, пока не почувствовала под ладонью рукоять ножа.

Хоть что-то.

— Я тот, кто не видит чести в том, чтобы обижать слабых. Нашел, с кем удаль показывать: сопляк да девка, — выплюнул дед Радим, поглядывая на Велемира с отвращением.

— Ах ты, старый пень, смеешь еще учить меня?! — озверел тот. — Меня, наместника, которого на эту землю князь Ярослав из Ладоги посадил? Я для вас здесь князь! И указ! И длань карающая.

И, не стерпев, он кулаком ударил деда Радима. Тот даже не вскрикнул, завалившись навзничь на лавку. Мстислава бросилась к нему, заметила кровь на лице, но проскочить мимо Велемира не смогла. Тот вновь поймал ее за косу, намотал на кулак и пихнул девушку на колени рядом с собой.

Ей почудилось, чуть приподнялась крышка, ведущая в подклеть, и в темноте сверкнул чужой взгляд.

— Совсем власть княжескую позабыли! — бушевал Велемир, выговаривая старосте. — Я двух лиходеев изловлю и вернусь! — грозил он Втораку, который медленно оседал по стене на пол. — Всю тяжесть моей руки отведаете!

Замолчав, наместник огляделся. Нашел лавку и грузно на нее опустился, чтобы отдышаться.

— Ты! — рявкнул на Мстиславу и вытянул ноги. — Омой мне сапоги.

Она вздрогнула и вскинула голову. Коса ее растрепалась, и часть прядей выбилась, и упала ей на лицо, завесив глаза. Она обожгла Велемира лютым взглядом, в голове мелькали картинки-воспоминания, и все смешалось у нее сейчас. Как жила раньше, как живет теперь.

Мстислава хотела бы плюнуть наместнику на его клятые сапоги. Задрать голову и рассказать, кто она. Кем была. Кто есть. Несмотря на убогую избу, серую рубаху и то, как унизил ее Велемир.

Но позади на лавке хрипел дед Радим, в подклети прятались двое чужаков, а за спиной дрожал младший брат.

И потому она кивнула, на деревянных ногах поднялась и пошла за миской с водой, и в спину ей летел хохот Велемира.

— Ух, как зыркнула на меня глазищами! Тебя тоже поучу, девка, как вернусь.

Она сбилась с шага и замерла на мгновение, но затем слепыми руками нашарила тряпку и вернулась, опустилась на пол рядом с Велемиром.

— Мстиша... — выдохнул Лют шепотом, так, что наместник не услышал, и присел подле нее, забрав из рук миску. — Давай я.

Она бездумно кивнула.

Но забава скоро наскучила Велемиру. И потому он вскочил, когда Лют взялся обтирать второй сапог, перевернул напоследок миску с грязной водой и окинул избу цепким взглядом.

— Все у меня вот здесь будете, — погрозил кулаком, сунул его под нос старосте Втораку и вышел прочь.

Когда хлопнула дверь, в горнице стало так тихо, что стук собственного сердца показался Мстиславе оглушающим. Она посидела еще немного на полу, слепо разглядывая дрожащие руки, а потом опомнилась и метнулась к деду Радиму.

Тот хрипел, откинувшись на спину.

— Мстишенька, голубка... — узнав ее, открыл глаза и зашарил старческой ладонью по груди.

Закусив губу, Мстислава помогла ему ослабить завязки и сдвинуть ворот рубахи. Дед Радим скользнул под него рукой, а, вытащив что-то, вложил кожаный мешок в окаменевшие пальцы травницы.

— Грамотка... сохрани... голубка... — пробормотал побелевшими губами.

Вздохнул в последний раз и затих. Мстислава, которая уже умылась слезами, разлепила мокрые ресницы и осторожно тронула старика за плечо.

— Дедо?..

Где-то сбоку всхлипнул Лют.

Оба не услышали, как за их спинами с тихим шелестом приподнялась крышка в подклеть, и в горницу вылез сперва Вячко, а после подал руку Яру. Чужаки застыли прямо там, где стояли, осматривая разоренную, поруганную избу. Они слышали каждое слово, каждое ругательство, сорвавшееся с языка наместника, которого прежде считали своим.

Таким же, как и они.

Нахмурившись, Вячко скользнул взглядом по перевернутой миске и грязной тряпке, по выпотрошенным полкам, по разбросанным на полу пожиткам. Затем зацепился за старика на лавке и рыдавших рядом с ним Умилу и Люта. Он подошел поспешно и склонился над лицом деда Радима, пытаясь уловить дыхание.

Но тот больше не дышал.

У травницы дрожали плечи, все тело сотрясалось — так горько и безутешно она рыдала. Растрепавшаяся коса вилась по спине и ниспадала почти до пола, воротник рубахи был порван и сдвинут, из-под прорехи прямо на Вячко смотрели следы от чьей-то жесткой хватки.

Несложно было догадаться.

Плач Умилы, которая хватала старика за руку, словно был тот веревкой, удерживавшей ее на плаву, рвали Вячко душу. Он протянул ладонь, желая коснуться, утешить, но та, едва почувствовав, рванула в сторону, отпрыгнула от чужака и от лавки и вызверилась на мужчину.

— Не трогай меня! Это все из-за тебя, из-за вас! — просипела Мстислава сорванным голосом, озираясь по сторонам, словно тень наместника Велемира все еще довлела над нею.

На одной щеке у нее вспухла ссадина, краешек губ был разбит.

— Ненавижу! — выкрикнула, стиснув кулаки, и вдруг метнулась прочь из избы — только дверь хлопнула.

Перепуганный Лют рванул за нею.

— Мстиша! — еще и окликнул не тем именем.

Но Мстислава уже не слышала.

Вылетев во двор, она жадно вдохнула воздуха и побежала куда глаза глядят. Оставаться в избе, подле деда Радима не было мочи. Ноги сами принесли ее на околицу поселения. Там в канаве по-прежнему жалобно поскуливал щенок. А вокруг было тихо и темно. Наместник и его люди уехали, и жители попряталась по избам, напуганные.

Жалеть поневу было уже без толку, и потому Мстислава сползла вниз прямо по траве и мокрой земле. Она почти ничего не видела, но почувствовала, когда влажный нос ткнулся ей в ладонь.

Слезы брызнули из глаз, и она на ощупь схватила щенка и прижала к груди.

— Тише, тише, мой маленький. Тише, — зашептала, успокаивая.

Щенок благодарно лизнул сперва нос, затем щеку. Словно почувствовав ее слезы, вновь тонко, жалобно тявкнул.

— Ну все-все, — заворковала как над ребенком. — Не буду больше плакать. Не буду.

С третьего раза ей удалось выбраться из оврага. По-прежнему держа щенка у груди, Мстислава побрела в избу. Она прошла по мосткам, перекинутым через ручей, и обогнула лесную опушку, когда увидела вдали светлое пятно. Но отчего-то не испугалась. Верно, бояться уже не осталось сил.

А приблизившись, разглядела чужака по имени Вячко. Тот стоял недалеко от избы и всматривался в лес.

Словно кого-то ждал.

Когда Мстислава с ним поравнялась, внутренне вся съежилась и еще крепче прижала щенка к груди. Вячко окинул ее взором, который у нее не получилось истолковать. Про щенка ничего не сказал, лишь сильнее свел на переносице брови.

Она хотела бы проскользнуть мимо, но замерла перед крыльцом, словно силы разом ее покинули. Изба, которая была им худым, но домом долгие четыре зимы, быть им перестала. От мысли, что в горнице лежал на лавке дед Радим... лежал и не дышал... у Мстиславы все внутри скручивалось в тугой узел.

Она ведь повидала немало смертей. То побоище не забудет до последнего своего вздоха. Отец, мать...

Но нынче не могла и шагу ступить.

Чужак же не уходил — словно нарочно. Топтался за спиной, и Мстислава всей кожей ощущала его дыхание. Его самого... А он молчал, словно понимал ее. И даже не торопил.

— Когда отца убили, — обронил вдруг хрипло, и в тишине ночного леса его голос прозвучал раскатом грома, — я знал себя виноватым. Но ты... ты себя не кори.

Мстислава поежилась, потому что по плечам и спине россыпью пробежали мурашки. Она вздохнула и умудрилась кивнуть, так и не подняв головы.

Припомнила, что бросила в сердцах Вячко в лицо и не стала повторять. Коли и была на ком вина, так на наместнике Велемире... чтоб отвернулся от него Бог-Громовержец Перун, чтоб его род не узнал продления.

Сжав зубы, Мстислава, наконец, отыскала силы и поднялась на крыльцо. Вновь подметила свежепочиненную ступень... Кому теперь это нужно...

Едва вошла, взгляд сразу метнулся к деду Радиму. Того уже уложили ровнее на лавку и с ног до головы укрыли белым полотнищем. Щенок, завозившись в руках, отвлек травницу. Она моргнула и опустила его на пол. Оба — и брат, и второй чужак — прикипели к нему изумленными взглядами.

— Откуда ты его взяла? — выдохнул Лют и подорвался с лавки, подошел поближе и сел на корточки, чтобы погладить.

Щенок, радостно тявкнув, подставился под протянутую ладонь.

— Его тоже наместник Велемир обидел, — тихо сказала Мстислава.

Пока ее не было, в избе малость прибрали. С пола подняли все сорванное и разбитое, и теперь уцелевшая посуда, связки сухих трав, ее горшочки и мешочки вразнобой лежали на столе. Она подошла и задумчиво обвела пальцами пузатый бок. Она помнила, как ходила в лес, собирала и сушила каждую травинку. Как толкла и перетирала, как варила снадобья — в точности, как учила матушка...

— Я воды из ручья принес, — Вячко указал ей на ведро у печи.

Ресницы у Мстиславы дрогнули, и она впервые посмотрела ему в глаза.

— Благодарю...

— Как станем его звать? — спросил Лют, забавляясь со щенком.

— Ты ему сперва водицы налей. И пожевать дай, — добродушно присоветовал Вячко.

Мстислава, зачерпнув немного ушатом, скрылась за занавесью, которую также вернули на прежнее место: между печью и стеной. Там она смысла слезы и кровь, пригладила, наконец, косу, о которой позабыла. И даже не устыдилась тому, как ходила на глазах у двух чужаков.

Сил не было. На месте сердца тлело пожарище, а грудь, напрочь, была словно покрыта толстой ледяной коркой. Она ничего не чувствовала. Ни боли, ни горя, ни усталости.

Лишь выжженную пустоту.

Когда вышла из закутка, то увидела, что и брат, и оба чужака уселись за стол — на дальнем краю, где ничего не лежало.

Вячко смерил ее взглядом.

— Надобно нам поговорить, — и подбородком указал на лавку.

«И впрямь», — согласилась Мстислава и заставила себя пройти к столу мимо деда Радима.

Сердце сжалось, и невольно она поднесла ладонь к груди, растерла, словно это могло как-то облегчить боль. Заерзав, Лют подвинулся, и она села на лавку рядом с ним. Оба чужака оказались напротив.

Все виделось таким чудным, что где-то глубоко внутри еще горела искорка надежды: вдруг ей приснился дурной сон? Вот-вот откроет глаза, и кошмар окажется маревом?..

Ну, где это видано, чтобы мальчишку вроде Люта за один стол сажала со взрослым мужем? Как равного. Еще и к разговору приглашали...

Такое только во снах и случается!..

Мстислава почувствовала, как к ногам подошел и завозился щенок. Он был теплым, и это немного согрело ледяную глыбу, застрявшую у нее в груди. Сморгнув глупые слезы, она вцепилась ладонями в лавку.

— Кто вы такие? — спросила, потому что Вячко медлил.

Лишь глядел на нее.

— Отчего наместник так лютовал? — прибавила тише и повела плечами, пытаясь подавить дрожь.

И Вячко, и Яр обменялись быстрыми взглядами. Ей даже помстилось, что старший ударил младшего по ноге, когда тот вознамерился ответить, и заговорил сам.

— Мы — дружинники, а не лихие люди. Тут наместник Велемир солгал. Он о многом солгал, — сказал и стиснул на столе кулаки.

Мстислава проследила, как напряглись, надулись жилы и отвела взгляд. Другой кулак еще долго будет являться ей в кошмарных снах.

— Мы шли в Новый град. У нас... дело там.

Он вновь не говорил всей правды. Она и не ждала. И, верно, даже не хотела ее слышать. Коли наместник сам явился за ними и лютовал, потому что не нашел — страшно и помыслить было, что за мужей она по дурости пустила под свою крышу.

Вячко навалился грудью на стол, подался вперед, словно хотел сказать что-то еще. Но вдруг осекся и резко мотнул головой.

— Вам нельзя здесь оставаться. Коли вернется Велемир...

Мстислава крепилась, но все же не совладала с собой. Вздрогнула и обхватила ладонями предплечья, пытаясь не то согреться, не то обнять саму себя.

— То станет лютовать намного, намного хлеще, — жестко договорил Вячко.

Она обожгла его взглядом. Словно она сама не разумела! Нашто пытался испугать ее?.. Куда уж сильнее, она и так тряслась. Корила за слабость, но все одно — дрожала.

— Это наш дом.

Мстислава молчала слишком долго, и Лют решился заговорить.

— Больше нет, — еще жестче отрезал чужак.

— Куда же мы пойдем... — совсем растерянно прошептал мальчишка.

— Идемте с нами. В Новый град.

У нее вся кровь отхлынула от лица. Хорошо, что вцепилась пальцами в лавку, иначе непременно пошатнулась бы. Лют рядом тоже взметался, обеспокоенно повернулся к сестре. И Вячко не отводил от нее душащего, давящего взгляда.

— Мы проводим, там подсобим, — добавил молчавший до того Яр. — Не бойся. Мы не обидим.

Крылья носа у Мстиславы затрепетали, и она почувствовала, как губы кривит злая усмешка. Пожалуй, она наместника Велемира страшилась меньше, чем вернуться в Новый град. Пока пыталась отдышаться, вспомнила, как дрожащими руками дед Радим сунул ей кожаный мешочек.

Поглядеть бы на ту грамотку...

— Нет, — она решительно пресекла свои размышления. — В Новый град мы не пойдем.

Лют дернулся, но смолчал. Лишь уронил на грудь голову, и темные волосы закрыли лицо и влажно блестящие глаза.

— Велемир воротится, — сказал Вячко.

Как будто она забывала!

Невольно, самым краешком сознания Мстислава отметила, с какой легкостью чужак звал наместника на имени. Не прибавлял ни «господин», ни хоть бы «наместник»... Неужто были знакомы?..

Закусив губу, запретила себе даже думать об этом. Многие знания — многие печали, а у нее их на несколько жизней наберется.

— Идем с нами. Мы подсобим, — повторил Вячко, смягчив голос. — Ты обогрела нас. Не выдала. Спасла моего друга. Позволь отплатить за добро добром.

Мстислава отчаянно замотала головой.

— Здесь нам жизни больше нет, но и в Новый град с вами не пойдем. Расстанемся на перепутье, и будет с нас довольно.

Лицо у Вячко вытянулось, и он сузил глаза. Он себя еще сдерживал, а вот у второго, у Яра, она ясно увидела на лбу, какой дурной девкой он ее считал. С глупыми мыслями.

Но как бы они могли вернуться? Четыре зимы — не срок, и когда нужно, людская память — длинная. И она, и брат знают правду. Знают, кто убил отца-воеводу, кто стал предателем, кто выступал против ненавистного ладожского князя Ярослава, чей наместник творил с людьми такие непотребства...

Их убьют, едва они ступят за ворота. Или сотворят что-то похуже.

Нет.

Лучше начать с начала.

Вновь.

Коли не обманывают ее чужаки, коли и вправду хотят отплатить добром за добро, то согласятся и проводить, куда она скажет, и дать с собой немного серебра.

Уж на этот раз заберутся они с Лютом далеко-далеко. Туда, где даже слух о Новом граде их не достанет.

— Добро, — Вячко разжал кулак и слегка стукнул по столешнице ладонью. — Медлить особо нельзя, но и спешить... Яру бы еще пару дней, чтоб на ноги встал.

— Я могу уйти хоть утром, — буркнул тот угрюмо.

—... да и старика вашего нужно предать земле, — железным голосом закончил Вячко, словно никто его не перебивал.

— Огню, — тихо поправила Мстислава.

— Что? — оба чужака посмотрели на нее.

— Деда Радима нужно предать огню, — сказала и замолчала.

Сжигали на костре лишь воинов и князей, она знала. И знала, что ее слова сызнова могли показаться им глупой блажью, бабской причудой. Или — того хуже — выдать их тайну.

Но Мстислава не сумела заставить себя промолчать. Дед Радим был воином, верно служил ее отцу, спас их с братом, защищал и оберегал до последнего...

Как отказать ему в последней почести? Как не проводить к Перуну так, как требовал обычай?

— Добро, — повторил Вячко. — Предадим огню.

На Мстиславу он глядел так пристально и пронзительно, что она поежилась.