Травница и витязь

Княжий кметь IV

Когда воевода Стемид сказал, что потребуется с десяток кметей, чтобы тайком выбраться из терема и окольными тропами дойти до боярской слободы, где жили почти все мужчины, чьи имена указала Мстислава, Вячко вызвался первым.

Ни минуты не раздумывал. Потому как оставаться на подворье да глядеть на все было тошно. Руки чесались, гнев клокотал в груди, бился в горле, даже говорить тяжело было, приходилось выталкивать слова и сдерживать себя непрестанно, чтобы не сказать лишнего. Такого, о чем он непременно пожалеет.

Как когда осмелился возразить Стемиду в горнице, а кто-то присоветовал ему охолонуть. Тогда он едва не вспыхнул, как траву в засуху, и не вмешайся княжич, неведомо, как повернулся бы разговор.

Потому-то Вечеслав решил буйство свое направить на благое дело.

Крутояра новоградский наместник хотел сперва оставить в тереме, но тот уперся рогом похлеще молодого, норовистого бычка. Краем уха прислушиваясь к их перепалке, Вячко лишь хмыкал. Не все ему спорить с княжичем.

— Куда ты пойдешь? Рана не затянулась еще, — ворчал Стемид.

— Затянулась, — возражал Крутояр. — А не возьмешь добром, так я сбегу.

— Добрая половина городища тронулась умом, — воевода качал головой. — Не бывать этому! Не позволю по нему разгуливать.

— А я тебе не девка, чтобы ты мне запрещал из терема нос казать.

Когда упрямился и спорил, на отца Крутояр становился похож невообразимо. И пока Стемид набирал в грудь воздуха, чтобы разразиться отборной бранью, княжич прибавил уже тише.

— Уж все знают, что сын князя в Новый град прибыл. Что скажут воеводы да бояре, коли завтра ты к ним один явишься? С чего они тебе поверят, когда княжич станет в тереме хорониться?..

Глядя на него, Вячко припомнил упреки, которые слышал от других. Мол, должен был он княжича отговорить, на охоту с наместником Велемиром не пустить, заставить сняться с места да поехать в Новый град.

Ну, да.

Такого попробуй уговори, заставь. Его отец-то — князь! — переломать через колено уже не мог.

— Добро! — раздраженно бросил Стемид, и Крутояр растянул губы в довольной улыбке. — С нами пойдешь.

Выдвигаться решили перед рассветом, чтобы навестить первых воевод ранним утром, пока Новый град еще не проснулся. Времени оставалось немного, и не хотелось растрачивать его попусту.

Стол для поздней трапезы им накрыли прямо в той горнице, где беседовали, но Вячко кусок не лез в горло. Мрачным взглядом он смотрел на кувшин с крепким питейным медом, но так к нему и не притронулся.

Спроси кто, отчего так лютовал ладожский десятник, он бы и не ответил.

Сам не ведал.

Догадывался, но вслух о таком не говорят.

Руки сами сжимались в кулаки, стоило подумать, что сотник Станимир свободно разгуливал по земле. Ходил, пил, дышал, ел. Вячко вспоминал, как стоял рядом с ним, смотрел в его глаза, на широкую добродушную улыбку, и ему делалось тошно.

Напрасно она не открыла всей правды. Теперь ладони чесались, просили крови сотника, но все без толку.

Ладожский конец одной стороной выходил к реке. Коли съехать по насыпи вниз да обойти детинец по воде — пройти по узенькой тропке, где глубина не поднималась выше колена — то получилось бы обхитрить толпу, оставить ее за спиной. Именно это и намеревался провернуть воевода Стемид.

Толпа, к слову, малость поредела, не все остались подпирать ночью стены терема. Снег и ранние заморозки сыграли против бунтовщиков, и холод разогнал людей.

Впрочем, в ладожском конце никто не обольщался. То, что они вернутся утром, было понятно.

Той ночью не спали ни внутри терема, ни снаружи. Вячко показалось даже, что, когда они уходили, на гульбище мелькнул светлый убрус, на который глядеть ему было больно. Прежде он привык высматривать Мстиславу по темноволосой макушке...

Тряхнув головой, он заставил себя врезаться взглядом в спину воеводы Стемида и больше ни на что не отвлекаться. Они прошли ладожский конец насквозь и вышли к насыпи, внизу которой темнела река. Ночь выдалась облачной, безлунной, и водную гладь они не могли разглядеть, даже находясь совсем рядом.

Стемид взмахнул рукой, и они замерли и затихли, напряженно вслушиваясь в ночь. До Вячко доносился лишь плеск воды, подгоняемой хлестким ветром. Река, должно быть, ледяная...

Невольно он вспомнил рассказы о битве четыре зимы назад. Когда войско Ярослава Мстиславича осадой пыталось взять стены Нового града, и конунг Харальд с верными людьми переплыл реку, чтобы незаметно ударить врага в самое сердце и открыть князю ворота. Тоже осенью было дело, вода, небось, точно так же обжигала холодом.

— Потихоньку, по одному, — шепотом приказал Стемид и, сев на землю, съехал по насыпи первым.

Когда затих шорох опавшей земли, но не последовало плеска воды, кто-то хохотнул.

— Ну, хоть в реку не угодил.

Как они уговорились, Вячко съезжал самым последним, пропустив вперед Крутояра. Княжич двигался неловко и пытался этого не показывать, но наметанный взгляд воина безошибочно замечал и скованность движений, и напряженные плечи, и руку, что нет-нет, да и взлетала к боку, где была рана.

Свои мысли ладожский десятник держал при себе. Как ни крути, княжич говорил все верно. Наместник Стемид хочет переманить на свою сторону бояр да воевод, но как заставить их поверить, что за ними сила и Правда, коли Крутояр станет хорониться за крепкими стенами терема?..

Проводив княжича взглядом, Вячко сел и оттолкнулся руками. Набрав порядочный разгон, он едва успел остановиться, пропахав сапогами землю. Когда он очутился внизу, почти все уже разулись и вошли в реку. Вода немного не доходила до коленей и была ледяной, как в проруби зимой. Послышались очень тихие, но полный чувств ругательства.

Вячко вошел в реку последним, стиснув зубы, чтобы не зашипеть от холода. Вода мгновенно ужалила, будто тысяча игл. Даже дыхание перебило, и он почувствовал, что сердце начало биться быстрее.

Они двигались гуськом, ступая осторожно, чтобы не оступиться на скользком дне. Ветер выл над головой, свистел в прибрежных кустах, словно подзуживал идти скорее, пока не настигла беда. Кто-то впереди вновь выругался — видать, наступил впотьмах на острый камень.

Вячко не видел, но в какой-то момент Стемид остановился и махнул рукой, указывая наверх, и дружинники один за другим принялись вылезать на берег, обувать сапоги. Склон над их головами был круче того, по которому они спустились, да и карабкаться предстояло по подтаявшей грязи. Пришлось хвататься руками за землю да корни и подтягиваться, пока ноги соскальзывали и утягивали вниз.

Подъем дался Крутояру гораздо тяжелее спуска. В какой-то миг он оступился и чуть не пропахал носом землю, не успев покрепче ухватиться за корягу второй рукой, и Вячко рванул к нему, чтобы подставить плечо.

— Я сам, сам... — сквозь зубы буркнул княжич, вернув себе равновесие.

Десятник лишь поиграл бровями и ухмыльнулся.

Они выбрались с другой стороны детинца не берег, когда над рекой показалось солнце, столь редкое осенью в Новом граде. Пока ползли вверх по насыпи, успели согреться, продрогнув до того в ледяной воде.

— Пойдем сперва к ее дядьке по матери, — сказал Стемид, расправив плащ и окинув взглядом их малочисленный отряд. — Я этого боярина не знаю, видел мельком в слободе.

Новый град медленно просыпался, пока они шли к подворью боярина, вдыхая свежий утренний воздух. Вдоль улиц сновали первые люди — торговки с корзинами, мальчишки-гонцы, редкие мужчины. Даже дым поднимался лениво, словно и он чувствовал холод и нехотя покидал теплые печи.

Подворье располагалось на окраине слободы— за высоким плетнем, за которым едва виднелись крыши. Ворота были заперты. Стемид ударил кулаком — раз, другой, пока не раздался грубый окрик.

— Кто ломится?

— Стемид, наместник ладожский, — отозвался он.

За воротами послышались шаги, скрипнула задвижка. Щель между створками приоткрылась, показалось лицо стражника. Воевода шагнул ближе.

— Мне нужен боярин Юрята. Передай: речь пойдет о дочери его сестры. О Мстиславе Ратмировне.

Страж моргнул и исчез. Пару мгновений спустя ворота начали отворяться — нехотя, скрипуче. Вячко прищурился, глядя вглубь двора. Словно угадав его мысли, Крутояр покачал головой.

— Представь бы такое у нас, на Ладоге...

Десятник ответил кривой усмешкой. Коли бы ладожского воеводу посмел кто на порог не пускать, держать за забором, как собаку...

Но то были ягодки. Цветочки ждали впереди.

Выслушав их наместника Стемида, и княжича Крутояра, худощавый боярин Юрята развел руками.

— Не могу… не могу. У меня свои люди, свой двор… Пойдут слухи — и ко мне красного петуха пустят.

Он им даже в глаза не смотрел.

Следующим был Милорад, один из богатейших бояр Нового града. Его хоромы стояли высоко, украшенные затейливой резьбой. Приняли их сухо. Круглобокий мужчина слушал, отхлебывая квас из серебряной чарки, а потом сказал.

— Из-за бабы ввязываться не желаю. Сама зачин положила, сама пусть и расхлебывает. С отцом ее мы знались, то правда. Он бы со стыда сгорел, глядя на такую дочку нынче. И ты бы оставил ее, наместник. Одно горе тебе принесет.

И прибавил, немного обождав.

— Говорят, она сама того хотела… А потом, когда ее женой не взяли, оболгала сотника Станимира. Доброго воя и защитника!

— Дело не в девке, — сурово обрубил Стемид. — Она разворошила осиное гнездо, боярин. Полетят голову, помяни мое слово.

Мужчина в ответ лишь прищурился и указал на дверь.

Они пошли дальше, но в каждом дворе слова были разными, а, по сути, схожими. Отказ и ложь, а в спину им летел недобрый шепот.

Вечеслав, слушая чужие разговоры, слушая, как бились воевода Стемид и княжич, как на Мстиславу вываливали грязь, все чаще молчал. Взгляд его потемнел, шаг стал резче. Он даже не заметил, как начал держаться за рукоять меча, будто пальцы сами по себе искали опоры. Было видно: в нем зреет буря.

— А и правда, — услышал Вячко в четвертом или пятом по счету тереме, когда ждал воеводу и княжича на подворье. В боярские хоромы пустили только их двоих, остальным не дозволили войти, — кто ж ее теперь за честную примет? Иль мало она по мужикам шаталась? Сперва сотником в тереме миловалась, с другим сбежала, теперь вернулась с третьим...

Кто-то засмеялся, сипло, противно.

— Да, может, она сама все подстроила, прикинулась обиженной, когда про ее похождения прознали. Лиса, не баба…

У десятника в голове словно щёлкнуло. Он не слышал, как хлопнула дверь, не заметил, как вышли Стемид с Крутояром. Мир сжался до одного голоса, сиплого, грязного, и хохота, который резанул по уху. Пальцы на рукояти меча стиснулись до боли. Еще миг — и он бы влетел в терем, плюнув на приличия и уговоры.

Но воевода тронул его за плечо.

— Пошли, — бросил коротко.

И они покинули подворье и уже, когда сворачивали к следующим хоромам, из-за угла шагнул сотник Станимир. Улыбался кому-то за плечом, говорил что-то — но слов его Вячко уже не слышал. Кровь ударила в виски, в глазах его горело неистовство, и никто бы сейчас не встал у него на пути.

— Ты! — голос прозвучал громко, и ветер разнес его слова далеко-далеко. — Вызываю тебя на божий суд, сотник.

— Да ты никак разума лишился, десятник? — привычная насмешка еще не стекла с губ Станимира, но в глазах его заплясали отблески злости. — Что я сделал тебе? В чем нас с тобой Перун должен рассудить?..

Боковым зрением Вячко заметил, что к нему поспешно подошли и наместник и с княжичем, и другие дружинники. Затылком он чувствовал испепеляющий взгляд Стемида.

Но тот уже ничего не мог поделать. Слово было сказано.

— Я не за себя, — отозвался Вечеслав и повел плечами, разгоняя кровь. — Ты невесту свою обесчестил.

— Ах, так ты за нее... — выплюнул Станимир, и в мгновение ока с лица его исчезли отголоски улыбки.

Вместо нее губы искривились в кровожадном оскале. Он подался вперед, словно и впрямь мог наброситься на Вячко как дикий зверь. Десятник так и не понял, отчего позади сперва охнул, а затем негромко выругался воевода Стемид. Но оборачиваться не стал. Он не сводил взгляда со Станимира.

— За эту... эту... шл...

Он не успел договорить. Кто-то из своих же положил руку сотнику на плечо, желая остановить, а Станимир резко отмахнулся, отпихнул непрошенного помощника в мешанину из растаявшего снега и пыли под ногами.

— Ты что? Сдурел? — недовольно зашептались пришедшие с ним мужчина. — Станимир, уйми буйный норов.

Вячко наблюдал за ним с нехорошей, стылой усмешкой. Коли он при честном народе такое вытворял, что же происходило за крепкими дверями терема?..

— Наместник, ты бы тоже своего унял, — обратился кто-то к Стемиду, подбородком указав на Вечеслава.

— Он — мой, — не позволив тому ответить, вперед ступил Крутояр.

Смотрел он на Станимира с прищуром, не сулившим ничего хорошего.

— Так уйми своего десятника, княжич! — небрежно бросил ему сотник, и слова прозвучали звонче самой хлесткой пощечины. — А не то...

— Ты грозишь мне, никак? — тихо спросил Крутояр.

Станимир осекся, но было уже поздно.

— Кто она тебе, что ты за нее вступаешься? Я ж убью тебя и не посмотрю, что за князем Ярославом меч носишь, — сотник повернулся к Вечеславу.

— Я тебе кишки выпущу, — пообещал тот ласково.

И больше ничего не прибавил.

На улицу опустилась тишина. Даже звуки из поставленных тесным рядком теремов да изб больше не доносились, словно вся боярская слобода погрузилась в сон. Или же обратилась в слух.

— Стало быть, вы поверили наветам, что произнёс ее грязный рот? — спросил Станимир резко. — Наветам против меня, наместник Стемид? Я был один с тобой дружен. И вот какой лютой неблагодарностью ты мне отплатил. Помяни мое слово, из-за одного зарвавшегося пса Новый град и Ладога вконец рассорятся!

Его слова были направлены на то, чтобы задеть Вячко, но подстегнули Крутояра. Верно, вспомнил, сколько добра ему уже причинили. Еще до того, как добрался до Нового града. Он ступил было вперед, хотел обойти Вечеслава, но его тяжелая рука удержала княжича на месте.

— Не нынче, — шевеля одними губами, выдохнул тот и вновь повернулся к Станимиру.

Сотник показался ему... раздосадованным?..

— Завтра я буду сражаться за Мстиславу, дочь новоградского воеводы Ратмира. За ее честь. А до всего остального мне нет дела, — на прощание сказал Вечеслав, последний раз посмотрел Станимиру в глаза и зашагал прочь.

За его спиной мужчины еще обменялись несколькими фразами, но вскоре его догнал взбешенный, злющий воевода Стемид.

— Ты что натворил?! — напустился, тяжело дыша. — Тебе что было велено? Чтоб и думать забыл о Божьем суде!

Вячко дернул плечом. Он не сдержался. Злость, разочарование и презрение по капле точили его все утро, пока ходили они из терема в терем, а когда повстречали ухмылявшегося сотника Станимира, он уже был полон, как трясина после дождя. Хватило одного слова, одной ухмылки — и вспыхнул, словно скошенная сухая трава.

— Князь убьет тебя и будет в своем праве, — мрачно припечатал Стемид.

— Сперва надо выжить, чтоб Ярослав Мстиславич до меня добрался.

Вечеслав не хотел насмешничать, само как-то вырвалось. Стемид, услышав, задохнулся и чуть не огрел его затрещиной словно мальчишку, и сдержал себя лишь в последний миг.

Крутояр шагал подле них молча, насупив светлые брови.

— У нас и теремов, чтобы обойти, уже не осталось, — вдруг сказал он. — Не вышло, как ты задумал. Никто подсобить не согласился.

— И что?! — огрызнулся Стемид. — Мыслишь, верно твой десятник поступил?

— Поздно теперь судить... — Крутояр пожал плечами.

Вечеслав вполуха прислушивался к их разговору. Наместник был во многом прав. Почти во всем.

Но он не жалел.

Не потому, что не понимал, что натворил. Как раз наоборот. Понимал все слишком ясно. Что ослушался. Что много на себя взял. Что пошел наперекор. Но не предал. Ни ее. Ни себя.

И вины за собой не чувствовал. Ни на грош.

Потому что есть черта, за которую мужчина не имеет права отступить. И если отступил — уже не вой, а труха, грязь, болотная плесень.

Он мог бы затаиться, стиснуть зубы, выждать. Выслушать еще десяток чужих шепотков, еще сотню гнилых слов про нее. И стерпеть. Был бы умней — так бы и сделал.

Но не был. Еще четыре зимы назад про себя это уразумел.

Повторись все, сызнова встань он напротив Станимира, и Вечеслав сделал бы все в точности, как сделал. Быть может, еще бы плюнул сотнику под ноги. Вот об этом он, пожалуй, жалел.

И пусть теперь обернется это все ему дорогой за Калинов мост* — он с нее не свернет и пройдет путь, что отмерили Боги, до конца.

Четыре зимы назад отец исторг его из рода, и с той поры не прошло и дня, что бы он ни чувствовал где-то глубоко внутри черную, зияющую пустоту. За несколько мгновений до своей смерти воевода Бранимир попытался принять сына обратно, но словно не успел. Сказать что-то важное, сделать... и ощущение неприкаянности Вечеслава никогда не покидало.

Но нынче впервые за долгие, долгие месяцы он вдруг почувствовал себя на своем месте. В тот самый миг, когда решился бросить Станимиру вызов. Даже надлом, к которому он давно привык, перестал ощущаться.

Быть может, ему на роду было написано здесь умереть? В городе, у стен которого умер его отец?..

— … толпу разгоним. Пущай на Божий суд идут глядеть...

Вынырнув из тягостных размышлений, Вечеслав услышал голос Стемида. Кажется, воевода, как обычно случалось, малость поостыл, и гнев его утих.

— Как возвращаться станем? — спросил княжич, косо поглядывая на Вячко.

Больно уж смурным у него было лицо.

— Прямо пойдем, — буркнул Стемид и оглянулся через плечо на своих людей. — Как раз про Божий суд расскажем.

Но слухи расползались по Новому граду быстрее пожара, и когда они добрались до терема наместника, не осталось во всем городище и пса, который не знал бы, что ладожский десятник вызвал сотника Станимира на Божий суд.

Толпа у ворот не поредела, но утратила воинственность, и когда вдалеке показался небольшой отряд, люди лишь тихо загудели, и их них больше не сыпались ни угрозы, ни проклятья. Словно повиновавшись немому приказу, они расступились, освободили для дружинников проход, и несколько раз Вячко ловил на себе одобрительные, воодушевленные взгляды. Люди были довольны тем, как все разрешилось. И потирали руки, предвкушая зрелище.

Проходя мимо, Стемид сплюнул несколько раз себе под ноги. Накануне они швыряли в терем головни, а нынче кто-то потянулся хлопнуть Вечеслава по плечо.

Когда они подошли к крыльцу, Стемид придержал Вячко за локоть и хмуро спросил.

— Ты, к слову, подумал, что станет с той, чью честь ты столь рьяно блюдешь, коли уступишь Станимиру?

Вечеслав вскинул на него взгляд.

— Не зыркай, не зыркай. Я-то, в отличие от тебя, сотника в деле видал. Тебе будет тяжко, — присовокупил он.

— Два раза не помирать, — отшутился Вячко, глаза у него при этом не улыбались.

Оскалившись, Стемид отпустил его, покачал головой и в два шага поднялся на крыльцо. Посмотрев ему вослед, десятник развернулся и обогнул терем с другой стороны, очутившись на заднем дворе, скрытым от чужих глаз. На душе было тяжко, муторно, и говорить ни с кем не хотелось.

Приближалось время утренней трапезы, и потому двор пустовал. Осмотревшись, Вячко примерился к здоровенной дубине, с которой упражнялись воины, чтобы рука привыкала к тяжести меча. Он взял ее и подошел к толстому деревянному столбу, возле которого отрабатывали замахи, и принялся раз за разом обрушивать на него палку.

Гулкие удары глушили всё прочее: шум мира, голос разума, упреки Стемида, даже память о том, как нахмурился княжич, когда встал рядом с ним против того, с кем его отец чаял наладить союз.

Глухо ухала палка по столбу, гул расходился по двору, а внутри только крепла горячая злость. Пот катил по вискам, рубаха прилипла к спине, став мокрой и тяжелой, в ушах звенело.

Когда силы стали уходить, он, наконец, остановился.

Стоял, опершись о дубину, весь в испарине, взмыленный, глухо дышал.

Вечеслав вскинул голову.

В паре шагов от него, не шелохнувшись, стояла Мстислава.

Стояла и смотрела.

... и сердце начала крутить чья-то невидимая рука.

— Тебе жизнь стала не мила, витязь? — спросила строго.

Светлые, льдистые глаза смотрели так же колюче, как в первую их встречу.

Вечеслав глядел на нее, будто в первый раз. Пот струился по вискам, грудь все еще тяжело вздымалась, но дыхание сбилось не от усталости, а от того, что слова застряли где-то под ребрами. Он хотел, но сам не знал, чего: ответить, усмехнуться, подойти ближе, протянуть руку... Вот и стоял, как деревянная колдобина и держал палку, словно щит.

От девки.

— Я тебя ни о чем таком не просила! — звонче произнесла Мстислава, задетая его молчанием. Голос ее едва заметно дрожал, словно вот-вот мог сорваться.

Вячко пожал плечами.

— А меня и не нужно было просить.

Мстислава резко хватанула ртом воздух, словно его слова были палкой, которые вышибли из ее весь дух.

Она не сразу нашлась с ответом. Ее губы дрогнули, будто она вот-вот скажет что-то — да так и не сказала. Молча отвела взгляд. Вечно она так: стояла крепко, будто из дуба выточена, но глаза выдавали все, что болело, бурлило внутри. Побелевшие пальцы стискивали край поневы с такой силой, что могли разорвать прочное полотнище.

— Я принесла достаточно бед и горя... Не хочу, чтобы из-за меня пострадал еще и ты!

— Ты погоди меня прежде времени хоронить, — Вячко усмехнулся. — Али мыслишь, не одолею сотника?

Мстислава подавилась собственным возмущением. Во все глаза она уставилась на Вечеслава, с губ которого не сходила кривая ухмылка.

— Тебе бы все насмешничать! — взвилась она. — Он хитер как лис! Он обвел вокруг пальца моего отца и еще многих! Он и твоего воеводу за нос водил! То-то мне до сих пор не верит, ведь Станимир так пригож, так хорош!

Десятник устыдился, что вздумал насмехаться, и с досадой взъерошил пятерней волосы на загривке. Сотник крепко ее обидел, очень крепко.

— Ему и Божий суд нипочем! — продолжала говорить Мстислава.

Глаза ее горели, но не злостью, а страхом.

— Может, меч отравой смажет. Может, исподтишка тебя ударит. Может, подговорит кого... и тебя стрелой ранят...

Она обхватила ладонями плечи и тяжело, тоскливо вздохнула. Желание храбриться слетело с Вячко, словно его и не было. Он неловко переступил с ноги на ногу, не ведая, что сказать, как подступиться.

— У Станимира нет чести, — произнесла Мстислава твердо и подняла на Вечеслава глаза. — Иначе бы... иначе бы он не сотворил... того, что сотворил... — голос ее под конец все же дрогнул и стал едва слышен, сделался тише шепота, тише шелеста травы.

Он невольно шагнул ближе, ловя ее слова.

— Он больше никогда тебя не обидит. Я выпущу ему кишки, — пообещал спокойно, даже буднично, словно говорили они о чем-то неважном.

Отшатнувшись, Мстислава вскинула взгляд. Дрогнув, ее глаза прищурились, и Вячко показалось, она посмотрела ему в самую душу. Слой за слоем отбрасывая все ненужное, лишнее, пустое, словно очищала луковку, она заглянула в его суть. А, осознав, поднесла ладони ко рту и, не веря, принялась качать головой.

— Ты... ты... — перешла на сбивчивый шепот, не владея ни собой, ни голосом.

Она дернулась назад, и Вечеслав шагнул к ней, поймал в кулак воздух, так и не посмев удержать за запястье.

— Мстислава, погоди... — вытолкнул глухо, через силу. — Послушай...

Но слова не шли. Он бы и рад вытянуть их, пусть и раскаленными щипцами, но не мог. Мог лишь сжимать да разжимать ладони и почти беспомощно глядеть на замершую в шаге от него девушку, надеясь, что за него скажут глаза.

Он хотел сказать больше. Хотел сказать, что сердце его крутит неведомая рука, что он и сам не понимает, как вышло, что все внутри клокочет, когда глядит на нее…

Мстислава молчала. Потом опустила руки и немного осела, как будто из нее вышел весь воздух. Неверными губами попробовала улыбнуться, но они только дрожали, не желая слушаться. Она прикусила нижнюю, и рука сама по себе вспорхнула, чтобы пригладить волосы, и замерла, коснувшись убруса.

И тогда губы все же искривила жесткая, холодная ухмылка. В последний раз качнув головой, Мстислава развернулась и бросилась бежать. Вячко только поглядел ей в спину и вздохнул, прикрыв глаза. Догонять ее он не стал.

Поединок должен был состояться на следующий день. Вечеслав мыслил, его до вечера ждут непростые разговоры. Что воевода Стемид захочет растолковать, как сильно он был не прав. Что еще кто-нибудь придет и упрекнет тем, что ослушался приказа и вызвала Станимира на Божий суд...

Но ничего этого не случилось.

И нет. Одного его не оставили.

Вскоре после того, как с подворья сбежала Мстислава, все на том же месте его разыскал княжич.

— Выведал, где здесь капище, — сказал Крутояр. — Надобно принести жертву Перуну, — он замолчал, но не сдержался и добавил, хмыкнув. — Чего вид такой встрепанный, десятник? Или битву какую уже выдержал?

Невольно Вечеслав улыбнулся в ответ и, вновь растрепав волосы, зашагал к терему. У самого крыльца его перехватил не менее встрепанный, взволнованный Лютобор. Едва завидев десятника, мальчишка бросился ему в ноги, и хорошо, Вячко поспел его перехватить. Встряхнул за плечи и заставил распрямиться. Губы у мальца тряслись, глаза блестели от слез.

— Я тебе... за то, что вступился за Мстиславу... до огня и костра служить стану... клянусь П-п...

Но договорить Лютобор не успел, потому как Вячко, сделав страшные глаза, зажал ладонью рот.

— А ну, замолчи! — рявкнул строго. — Ты думай сперва, в чём и чем клянешься!

Лютобор упрямо дернул головой и замычал. Выругавшись сквозь зубы, Вечеслав убрал ладонь и заместо погрозил кулаком.

— А я подумал! — выпалил он, косясь на тяжелый кулак, что застыл близко к лицу. — Ты за Мстиславу вступился... а виноват-то я, что все разболтал! Потому и говорю, что буду служить тебе до ог...

— Так, — прошипел Вечеслав, вновь зажав ладонью ему рот. — Еще хоть слово, и я тебе кляп так завяжу, что и пикнуть не сможешь. И выпорю в довесок. Уразумел?

Лютобор впился в него рассерженным, разочарованным и одновременно восторгающимся взглядом. И немного погодя кивнул несколько раз.

— Будешь молчать? — прищурившись, спросил Вячко.

Мальчишка согласно замычал, и тогда он вновь ослабил хватку.

— Все равно, — насупился Лютобор. — Клясться не буду. А служить — буду!

— Это дело хорошее, — улыбнулся молчавший до того Крутояр.

Вячко и ему бы кулаком погрозил, да все же княжич... негоже при посторонних. Зато Лютобор от похвалы просиял и выпятил вперед грудь.

Десятник лишь махнул рукой. Едкая, злая насмешка пришла в голову. Неведомо еще, сколько ему отведено времени...

Он вошел в терем и в горнице сменил рубаху на чистую. Поразмыслив, прихватил с собой грязную и сунул Лютобору: пусть стирает, коли вызвался служить.

Мальчишка... не знающий цену словам.

А в сенях его уже поджидали. Стоял и воевода Стемид с пасынком, и княжич, и еще с десяток дружинников. А снаружи терема топтались холопы, держа в руках дары: подношение Перуну.

— Бычка зарежем, когда сотника одолеешь, — сказал ему Стемид, крепко сжав плечо. — Старики говорят, дурная примета до поединка кровь у идола проливать.

Все слова вылетели у Вячко из мыслей. Все, что мог он сделать, это прижать к груди ладонь и поклониться.

А когда вернулись с капища, в терем он не вошел. Ночевать его отправили в отдельную клеть, потому как больше он не принадлежал лишь миру живых. Нехитрый ужин принесли и поставили у двери. Голода не было, но Вечеслав заставил себя поесть.

Он думал, что не уснет. Что станет лежать без сна, глядеть в темный потолок сухими глазами и гонять в голове тягостные мысли.

Но все вышло иначе. Он и сам не заметил, как его сморило, и не было ни воспоминаний, ни тоскливых дум. Он не видел ничего в своем сне и спал так крепко, как может лишь спать человек с чистой душой.

Однако же незадолго до рассвета он подпрыгнул и проснулся в одно мгновение. Показалось, что не один. Почудился кто-то чужой рядом. Он привык с недавних пор ожидать удара в спину и потому, схватив меч, подскочил к двери, распахнул одним рывком.

И обомлел.

Внутренний двор утопал в предутренних серых сумерках. Вечеславу захотелось протереть глаза, потому как помстился ему краешек знакомого, белоснежного убруса. Он и подол поневы мелькнули на крыльце, что вело в терем.

Десятник потряс головой, досадуя на самого себя. Хуже девки стал. Мерещится уже всякое... Но затем он наткнулся взглядом на мягкий сверток у себя под ногами. Склонился к нему и поднял с земли.

Развернув, Вячко подивился. Внутри бережно сложенная оказалась та самая рубаха, которую до капища он отдал Лютобору. Встряхнув ее, он подивился еще хлеще. По рукавам, вороту и подолу был обильно положен обережный узор. Он сразу признал знакомые завитки, потому как точно так же отцу расшивала рубахи его мать. Рубаха еще хранила тепло чужих рук, и Вячко узнал бы их из тысячи.

А еще в свертке нашлась лента. Малость потрепанная, с неровными краями.

Он сжал ее в ладони и поднес к груди.

_____________________

* Калинов мост — мост через реку Смородину в русских сказках и былинах, соединяющий мир живых и мир мёртвых. Именно по этому мосту души переходят в царство мёртвых. Фраза "Перейти Калинов мост" — означала смерть,