Травница и витязь

Сын князя VIII

О том, что ладожский десятник собирался к ведуну в глухой глуши, Крутояр услыхал уже в Новом граде. Три седмице на Ладоге Вячко молчал, набрав в рот воды, и рассказал, лишь свидевшись с Мстиславой.

— Зачем тебе? — малость ошалело спросил княжич вечером накануне.

Вечеслав коротко глянул на него через плечо и вытащил из-под рубахи оберег Перуна, который носил на шнурке на груди, а не крепил к поясу.

— Мстислава говорит, отец не успел принять меня в род, как должно. Что я застрял неприкаянным на Калиновом мосту, потому громовержец-Перун отворачивался от меня в битвах.

Это было самое длинное, что когда-либо княжич слышал от Вечеслава про его отца. Потому он кивнул и не стал больше ничего спрашивать и, уговорившись с десятником, пошёл уже к своему отцу.

Князя он отыскал в горнице с наместником Стемидом и сотником Гораздом. Только-только терем покинули очередные незваные гости: узнав, что в Новый град прибыл Ярослав Мстиславич, бояре стали наведываться к нему по нескольку мужей за раз.

Крутояр наблюдал за ними с тупым равнодушием. Не стеснялись даже те, что были упомянуты в грамотке отца Мстиславы, найденной у сотника Станимира. Тот жаждал получить серебра за молчание и потому её сберёг. В грамотке не было лишь одного имени: Звекши Твердиславича. Он был слишком хитёр и не доверял никому, даже ближайшим своим людям. В одном прогадал: и представить не мог, что сотник проиграет поединок какому-то лапотнику из Ладоги. Да не только проиграет, но и останется в живых.

Язык Станимира развязался так, что никому было не под силу завязать, и сотник выболтал всё, что знал, не разбирая, важное али нет. Он надеялся выторговать себе не свободу, но милостивую казнь, только вот напрасно рассказал о том, что сотворил с Мстиславой. Таким в ладожском княжестве выпускали кишки и заставляли шагать вперёд.

Нехотя, сильно нехотя князь дозволил сыну отправиться с десятником в глухое поселение. Приближался Карачун, а Ярослав Мстиславич загадал уладить все дела до зимнего солнцеворота. Обрадованный, Крутояр не стал спорить, когда отец велел взять с собой отряд из дюжины кметей. Добро, дядьку Горазда с ними не отправил.

Терем покинули с утра и до полудня ехали верхом молча. Лекарь Стожар, как успел узнать княжич, словоохотливостью не отличался, а всегда спокойный Вечеслав злился из-за молодых бояричей, посмевших спросить на подворье Мстиславу.

— Погоди, княжич. Прикипишь к кому-нибудь сердцем — я на тебя погляжу и тоже посмеюсь, — огрызнулся Вячко, когда Крутояр сунулся к нему с вразумлениями.

— Я женюсь с прибытком для Ладоги, — уверенно отозвался тот.

— Ну-ну, — мрачно хмыкнул десятник, и больше они не говорили почти до самого вечера, когда закатилось за горизонт холодное зимнее солнце, и лес вокруг начал медленно погружаться в сизые сумерки. Снег хрустел под копытами лошадей, пар от их спин клубился в воздухе.

— Лекарь! — не выдержав, позвал княжич. — Ты дорогу-то знаешь?

Господин Стожар даже не обернулся, но Крутояр не осерчал. Может, и впрямь глупость сморозил. Да и умелых лекарей в войске ценили. Кому-то он может спасти жизнь. Впрочем, не раз и не два замечал княжич косые взгляды Вячко, которые тот бросал на мужчину. Он прежде и не мыслил, что спокойный, молчаливый десятник может ревновать полюбившуюся девку с такой силой и страстью.

Знамо дело, Вечеслав не мёрзнет, — хмыкал про себя Круторя.

Сердце так пылает в груди, что ему ещё небось и жарко, хотя мороз под вечер ударил вовсе неласковый.

Наконец, они миновали поселение, на окраине которого жил ведун, и Крутояр велел шестерым из своего отряда попроситься в него на постой. Ещё четверо поехали с ним вглубь леса.

Ночь стояла ясная, звёздная. На морозном небе горела круглая, яркая луна. Она лила серебристый свет, отчего лес казался не тёмным, а будто зачарованным: каждая ветка, усыпанная инеем, сияла хрустальными узорами, а снег переливался, словно сотни мелких искр.

Они ехали всё дальше, и лес будто сгущался: нависали чёрные стволы, и дорога казалась глухой и бесконечной. Крутояр уж начал подумывать, не кружат ли они на одном месте, когда вдруг — миг, и всё изменилось.

Казалось, что сама тьма отступила в глубину чащи — настолько светло стало вокруг. Раздвинулись сосны, и в просвете открылась узкая тропинка, которую раньше не было видно. А на её конце стояла изба. Невысокая, но ладная, с крышей в шубе из снега.

Крутояр осадил всхрапнувшего коня. Лошади беспокойно шевелили ушами и перебирали копытами, проваливаясь в снег, по которому ещё не ступала нога. Жеребец под ним принюхивался и фыркал, словно чуял что-то, и княжич, склонившись и положив ладонь тому на грудь, ощутил, как гулко стучало его сердце.

— Дальше пешком, — по своему истолковал лекарь Стожар и первым соскочил в неутоптанный снег.

Вечеслав, переглянувшись с княжичем, последовал за ним. Помедлив, Крутояр посмотрел на сопровождавших его кметей.

— Возвращайтесь в поселении. Станете искать, коли не вернусь к вечеру.

Они стали возражать, но он уже не слушал. Сунул одному в руки поводья и кинулся догонять ушедших вперёд Вячко и лекаря. Что-то подсказывало княжичу, что обратная дорога будет втрое короче.

Если всё будет ладно.

Когда до избы оставалось совсем немного, распахнулась дверь, и на крыльцо ступил старик. Высокий, плечистый, и хоть волосы и борода его были белы как снег, в теле чувствовалась сила. Лицо избороздили глубокие морщины, но глаза у него были ясными, и в них не было ни дряхлости, ни усталости.

Широкими, жилистыми ладонями он стискивал кривой посох, украшенной затейливой избой, и молча глядел на всех. Так пристально, что княжичу на миг показалось, будто старик видел его насквозь — все мысли, все тайные страхи и надежды.

Первым поклонился лекарь Стожар, затем десятник и княжич, которому помстилось, что спину согнула чужая сила.

Крутояр не знал, сговаривались о чём-то с ведуном, но ему почудилось, что тот знал о них всё. С первого крика, оповестившего о рождении новой жизни, до этого мига.

— Ступайте в избу, — сказал старик, и только голос выдавал, что он повидал много зим.

Изба оказалась самой обычной, княжич даже устыдился немного: ну, что он, дитя малое, воображать, что внутри должны быть развешены черепа животных да обереги, а ещё непременно лежать кинжалы с рукоятью из кости да чаши с впитавшейся кровью.

— Ну? — прокряхтел старик, запаляя ещё лучины. Его бесцветные, почти прозрачные глаза пытливо заглядывали каждому из застывших мужчин в лицо. — Сказывайте, пошто к моему порогу притекли?

— Господин Ведорог, — начал лекарь, но был недовольно перебит.

— Да не ты сказывай, а он, — и костлявый длинный палец указал на Вечеслава.

И тот вздрогнул. Храбрый ладожский десятник, который не единожды смотрел в лицо смерти, вздрогнул и смешался под строгим взглядом ведуна. Прочистив горло, он непривычно путанно рассказал о том, что привело его ночью перед Карачуном к избе Ведогора.

Старик не подивился. И глазом не моргнул, пока слушал, только оглаживал длинную белую бороду да кивал. Когда Вячко замолчал, ведун не сказал ни «да», ни «нет». Только хмыкнул и сказал застывшему Крутояру.

— Ну, чего стоишь, сын своего отца? Ступай дрова колоть. Да и ты ступай, неча глаза мне мозолить, — это уже лекарю Стожару.

— Зачем баня? — спросил Вечеслав, и ведун посмотрел на него как на расшалившееся глупое дитя, которое спрашивает, отчего ночь сменяет день.

— Будем умирать, — всё же ответил старик.

Крутояр почти вслепую нащупал топор, который в каждой избе хранили в одном месте возле печки, и вылетел на трескучий мороз. В ушах стояли слова ведуна: сын своего отца.

Такие простые, ведь каждый их них был сыном отца, но княжича пробрало до самых костей, и он едва заметил, что снаружи стало холоднее, он вообще не почувствовал мороза из-за жара, который пылал внутри.

Вдвоём с лекарем Стожаром они сложили такую поленницу, что хватило бы до весны. Всё время, пока пыхтели на морозе, Вечеслав не выходил из избы, и Крутояр порой тревожно оборачивался и всматривался в потемневшие от времени бревна и чутко прислушивался, но ни звука до него не доносилось.

— Не тревожься, княжич, — молчаливый лекарь расщедрился на доброе слово. — Коли сразу взашей не прогнал, теперь уж всё хорошо будет.

И у Крутояра и мысли не мелькнуло удивиться и спросить, неужто и впрямь старик одолел бы трёх дюжих мужей? Потому что знал, чуял сердцем, что одолел бы, да так, что до Нового града костей не собрали бы.

Также вдвоём они растопили баньку, и вновь Крутояр не дивился и не роптал. Он, княжий сын, топит баню словно какой-то холоп.

Всё было правильно, каждый из них был на своём месте.

Они даже не успели заглянуть в избу и сказать, что баня прогрелась, когда ведун появился на крыльце. Старик и впрямь чуял. Он сжимал в ладони короткий нож — не боевой, а с выщербленным лезвием и костлявой рукоятью.

Крутояр, увидев, не сдержал усмешки.

За Ведогором с крыльца спустился Вечеслав. Шёл десятник босой, в одних портках. Его дыхание клубилось в морозном воздухе, но он не дрожал. На обнажённой груди не висел привычно потёртый шнурок с оберегом Перуна.

Дверь скрипнула, и из бани дохнуло горячим паром. Ведогор поднял нож и тихо пробормотал слова, которых Крутояр не расслышал. И только потом они вошли внутрь — ведун первым, а за ним босой десятник. И плотно закрыли дверь, словно отрезав себя от мира снаружи.

Или мир снаружи от себя.