Травница и витязь

Княжий кметь I

Еще седмицу назад он расхаживал по широкому гульбищу ладожского терема да прикидывал в уме, как быстро и спокойно доберется вместе с княжичем Крутояром до Нового града, повидает воеводу Стемида, купит матери на торгу бусы али богатое полотнище для убруса...

Нынче же Вячко сидел на старой лавке в избе, где все дышало бедностью, а за маленьким оконцем простирался лес, в котором он и княжич едва не лишились жизней. А у Крутояра из бока торчало древко стрелы, пущенной рукой предателя. И этот предатель ехал с ними от Ладоги...

Он уже успел смириться, что придется ночевать в лесу — когда девчонка дала ему от ворот поворот. Заставить ее у него и мысли не возникло. Вячко намеревался быть тише воды ниже травы, пока княжич не поправится, и они не окажутся в Новом граде, на подворье воеводы Стемида.

Потому он развернулся и пошел прочь. А затем худющая пиявка выскочила на крыльцо и проговорила обрядовые слова, пригласив их в избу. И вот ныне темноволосый мальчишка, похожий на сестру как две капли воды, с поклоном протягивал ему кусок серого каравая.

— Отведай.

Вячко протянул руку и отщипнул немного. Во рту сделалось кисло. Хлеб на вкус был так же неказист, как на вид.

Ему хватило и беглого взгляда на избу, чтобы понять, что даже серый каравай пекли в ней не каждый день. Вдоль стен, в расщелины которых задувал ветер, стояли три лавки. На одной с трудом сидел старик. Он лежал, когда Вячко появился на пороге, но потом поднялся, непрестанно кашляя. Вот и нынче плечи его, с которых свисала рубаха, сотрясались. На второй лавке лежал в беспамятстве Крутояр, подле него сидел сам Вячко. Скрывая беспокойство, он косился на княжича. Надо бы вытащить стрелу да утешить рану повязками...

Над печкой и под потолком были натянуты веревки, на которых сушились охапки разнотравья. Изба казалась стылой, но внутри пахло не кислым хлебом, а чем-то сладким, медовым. Луговыми цветами, нагретыми солнышком в ясный летний день.

Вячко поймал на себе взгляд темноволосого мальчишки. Тот уже дожевал свой кусок каравая и стоял подле стола, не зная, куда себя деть.

— Как тебя звать? — спросил он, посмотрев ему в глаза.

— Лютом, добрый человек, — пожевав губы, не слишком уверенно отозвался тот. — А сестру мою — Милой, Умилой. И дед Радим с нами еще.

Вячко кивнул сам себе. Стало быть, родители померли, дети остались сиротами, росли при стареньком деде. Немудрено, что изба пришла в запустенье — без крепкой мужской руки да сильного рода за спиной.

— А меня Вячко звать, — сказал ладожский кметь.

Зашелестев по полу, тяжело отворилась дверь, и в горнице показалась девчонка.

Умила, — поправил он себя. Хозяйку избы величали Умилой. Имя почему-то резало Вячко слух. Словно совсем не подходило той, которую он украдкой разглядывал. Он встал, когда она вошла, и откашлялся.

— Мне бы воды согреть да тряпок, каких не жалко.

Когда выпрямлялся во весь рост, Вячко загривком едва не подпирал матицу. До того низенькой была избенка, что ему приходилось пригибаться всякий раз.

Умила посмотрела сперва на него, потом на княжича. Очень остро посмотрела, деловито. Словно и впрямь что-то разумела. Мысль была глупой, и Вячко ее поскорее отогнал. Что могла знать деревенская девчонка?..

— Меня люди травницей называют, — сказала она наконец. — Твоему спутнику нужно вытащить древко. Лют, поставь воду греться.

Кивнув сама себе, Умила отошла к столу, больше на Вячко даже не взглянув. Зато он посмотрел ей в спину. И нахмурился мимолетно.

Травница достала с покосившейся полки горшочек, укрытый тряпицей, развернула ее и принюхалась. Нос у нее был тонкий, с едва заметной горбинкой. Ноздри затрепетали, пока она водила им над горшком. Затем Умила улыбнулась — бегло, почти незаметно.

— Что это? — строго, слишком строго спросил Вячко, который по-прежнему стоял подле лавки с княжичем.

Травницам да ведуньям он не шибко доверял.

— А ты смыслишь в том, что на раны кладут?

Худющая пиявка оказалась еще и остра на язык. И вновь брови Вячко сошлись на переносице.

— Он брат мне... двухродный, — соврал, указав на княжича, которого одолевала лихоманка. Кожа его горела. — Его батька с меня шкуру спустит, коли что с ним приключится...

А вот здесь и не соврал почти. На сей раз князь Ярослав его убьет. И будет прав. Он ведь Вячко до сих пор не простил то, что с княжной Яромирой приключилось, а ведь минуло пять зим, да и сама княжна мужатой женой за конунгом Харальдом ходила.

А все равно. Как был в немилости у князя, так и остался.

Нынче же и сына его не смог уберечь.

Может, впору самому себя прибить?..

Верно, отразилось что-то тяжелое, смурное на лице Вячко, потому что Умила подалась вперед и мягко сказала.

— Рана от стрелы али от топора — суть-то одна. С порезами от косы справлялась, тут тоже управлюсь.

Он кивнул, почувствовав, как вмиг одеревенела шея.

Как раз согрелась вода, и Умила, подхватив тряпицы и ушат, подступила к лавке, на которой метался княжич. Присмотревшись к нему повнимательнее, она подняла на Вячко светлые, льдистые глаза.

— Откуда ты говоришь, вы с братцем пришли? — спросила колко.

Вячко проследил за ее взглядом. Мечи-то он в лесу закопал, но вот старый шрам на лице Крутояра не спрячешь. Да и на нем самом... да и многое другое, что тотчас в них выдавало воинов.

— Меньше ведаешь — тише спится, — обронил он негромко, посмотрев ей прямо в глаза.

Умила закусила губу. Вячко мог поклясться на Перуновом колесе, что травница пожалела, что все же окликнула его тогда. Она дернула плечами и больше ничего не спросила. Склонилась над Крутояром и, ловко орудуя ножом, принялась срезать ошметки рубашки, чтобы добраться до раны.

Княжич, почувствовав, взметался беспокойно, забился на лавке, и Вячко поспешно сел рядом и придержал его за плечи, крепко прижав. Он оказался совсем близко к травнице. Видел простенькое очелье; длиннющие пушистые ресницы; прядки темных волос над висками, слишком короткие, чтобы убрать в косу; запястье с обтянутыми кожей косточками... Видел закушенную губу, жемчужинки пота на высоком, светлом лбу: Умила смоченной в воде тряпицей стирала засохшую кровь вокруг раны, и Крутояр непрестанно дергался.

В один миг Вячко, усмирив свой бесстыжий взгляд, отвернулся и больше старался на девчонку не смотреть. Его забота была — о княжиче!

— Держи его крепко, — облизав сухие губы, Умила вскинула на него горящий взор. — Я выдерну стрелу.

Вячко молча кивнул и прижал Крутояра к скамье такой хваткой, что у того на коже поутру появятся синяки-следы от пальцев. Когда травница дотронулась до торчащего из раны древка, княжич взметался. Оно было скользким из-за крови, и Умила не сразу смогла крепко ухватиться. Несколько раз ладонь соскакивала, и суета лишь причиняла Крутояру боль.

— Да тяни ты уже! — не выдержав, прикрикнул Вячко.

И устыдился, услышав ее задушенный всхлип, но мгновение спустя древко целиком оказалось, наконец, в ладони Умилы. Из раны засочилась кровь, и травница, не успев толком опомниться, кинулась накладывать свои тряпицы.

Кметь перевел дыхание и почувствовал, как Крутояр обмяк в его руках. Глаза у княжича закатились, голова свесилась набок. Но задышал он спокойно и ровно. Неужто уснул?..

Все вокруг было заляпано кровью: руки Вячко, руки Умилы, лавка, пол под нею, одежда. Вытерев запястьем лоб, травница прислонилась лопатками к прохладному срубу. Щеки у нее стали совсем бледными. Еще хлеще, чем когда разглядела их на подступах к своей избушке.

Почувствовав чужой взгляд, Умила повернулась.

— Ты тоже ранен, — сказала устало.

— Царапина, — отмахнулся Вячко. — Обойдусь.

Она пожала плечами и не стала упрашивать. Поглядела на брата, который все время топтался за их спинами.

— Пойдем, польешь нам.

Умила поднялась, и Вячко за ней. Втроем они вышли на крыльцо. Не так много времени минуло, на небосводе как раз догорал закат. Пока брат подсоблял сестре смыть с рук кровь, кметь настороженно прислушивался и приглядывался.

И потому первым услышал чужую поступь.

Прищурившись, Вячко всмотрелся вдаль. Со стороны, противоположной лесу, к избе травницы шли двое. Парень да девка.

— Никому про меня не сказывай, — успел он шепнуть, тронув Умилу за локоть.

Та отшатнулась от него, как от прокаженного. Неужто испугалась? Подняла свои светлые, колючие глаза, да только его с крыльца уже и след простыл. Неплотно притворив дверь в сени, Вячко припал к ней ухом.

— Чего это он... — успел шепнуть Лют, но сестра быстро его одернула.

— Тихо!

Затем послышался плеск воды: травницы умывала руки. Шелест чужих шагов звучал все ближе, пока, наконец, парень с девкой не подошли вплотную к крыльцу.

— Доброго вечерочка, Мила, — первой заговорила девушка.

— И тебе, Жданка, — голос травницы прозвучал сдавленно, слишком тихо.

— Что же ты, обещалась мазь сварить от ожогов для младшенького дядьки Молчана, а так и не пришла? — произнесла гостья с укором.

Вячко нахмурился.

— Я совсем малость не успела, — но Умила быстро нашлась с ответом. — Долго возилась что-то.

— А долго ли тебе осталось? — заговорил парень, и его голос Вячко по нраву не пришелся.

Было в нем что-то такое... скользкое. И по двум словам было слышно.

— А то мы бы обождали со Жданкой, — добавил он и хохотнул.

— Долго, Славута. К утру управлюсь, сама все принесу. Как к колодцу пойду.

Умила тоже говорила как-то иначе. Внимательно прислушиваясь, Вячко улавливал малейшие перемены.

— Поздно уже, — сказала она после некоторого молчания, поскольку незваные гости не уходили. — Леший гулять вышел. Поспешили бы вы по избам.

— Но ты гляди, Милка, я уже дядьке Молчану наобещала! — вновь с обидой и укором заговорила Ждана. — Уж не подведи!

— Все сделаю, — травница явственно заскрипела зубами. — Нынче замешкалась.

— Ну, утром свидимся тогда. У колодца, — пообещал на прощание парень. — Идем, Жданка.

Его обещание Вячко также не пришлось по нраву. Он шагнул назад, когда дверь распахнулась, и в сени ступили брат с сестрой. Умила опалила кметя пристальным взором, прищурив глаза. Длинные тени пушистых ресниц упали ей на щеки, и, потеряв всякий стыд и совесть, Вячко смотрел на нее, пока она рассерженно не дернула головой.

— Кто ты такой? — спросила травницы, когда втроем они вошли в избу.

Кметь бегло посмотрел на княжича: тот по-прежнему спал. Дышал ровно и тихо. Пригнув голову, он остался в дверях. Сердитая Умила отошла к печи и развернулась к нему, уперев руки в бока.

— И от кого прячешься?

Ее вопросы били ровнехонько в цель, вот только ответов на них у Вячко не было.

— Мы уйдем завтра утром, — глухо выговорил он и переступил с ноги на ногу под ее хлестким, требовательным взглядом. — Не серчай.

Нехорошо он отплачивал за гостеприимство — пусть даже такое колючее. Но травница пустила их на порог, разделила с ними хлеб, умело и быстро утешила раны Крутояра... А он обманывал ее с самого начала, еще когда прикопал неподалеку в лесу меч. Да и не рассказал ничего о себе.

А их ведь наверняка ищут. И не только друзья.

Но и те, кто во время охоты пустили в княжича несколько стрел. И шли за ними по лесу, пока Вячко не сумел запутать следы так, что преследователи потерялись.

Только вот надолго ли этого хватит?..

Он должен как можно скорее добраться до Нового Града. И лучше всего — окольными тропами, потому как неведомо, в каком уголке притаилась опасность.

Откуда полетит следующая стрела...

Все это пронеслось у него в мыслях, а потом он моргнул, дернулся и понял, что по-прежнему стоял в дверях, подпирая затылком крышу, а маленькая травница, уперев руки в бока, смотрела на него, запрокинув голову.

— Мы уйдем завтра, — повторил он глухо.

— Ты-то, может, и уйдешь. А вот он, — резкий кивок на княжича, — едва ли.

Потом Умила вздохнула, словно смирилась с чем-то, о чём ведала лишь она, и отвернулась к печи, загремела горшками и ухватом. Вячко, чувствуя себя отчего-то здоровенной и неповоротливой колдобиной, опустил взгляд на свои ладони. Затем, еще раз переступив с ноги на ногу, вернулся на лавку подле Крутояра.

Притихший Лют, странно покосившись на кметя, подошел к сестре, и вдвоем в четыре руки они принялись стряпать. По правде, у Вячко давно уже брюхо от голода скручивало, но все как-то не к месту об этом было вспоминать. Он не знал, чем себя занять, не привык просто так сидеть да наблюдать, как другие работали. Но делать ему в избе было нечего, и потому он принялся осматриваться. Не глазеть же, как травница нарезала коренья да кидала в горшок, в котором булькала вода… Как сновала между печкой и крошечным закутком, скрытым от чужого взгляда натянутой на веревке тканью... И как ее толстенная, непривычно-темная косища вторила каждому ее движению и скользила по гибкой, девичьей спине...

Он резко потряс головой, жалея, что не успел на крыльце попросить, чтобы вылили на него ледяной воды. Может, помогло бы охолонуть...

Княжич завозился на лавке и жалобно выдохнул. Вячко приложил ладонь к его лбу и едва не обжегся. Крутояр горел, словно лежал прямо в печи.

— Он горячий, — встревоженно произнес вслух.

Умила резко повернулась, отложила в сторону нож и подошла к ним. Склонилась над Крутояром и также потрогала его лоб. Длинные ресницы сердито затрепетали, на лбу появилась тонкая морщинка.

— Лют, согрей воды да запарь тот кислый сбор, который я седмицу назад готовила, — Умила рассеянно провела пальцем по шраму на лице княжича: тот рассекал надвое бровь, чудом не задевая глаза, и спускался к носу.

Вячко закряхтел про себя. На мирных жителей ни он, ни Крутояр похожи не были. Он уже приготовился солгать, когда Умила, не прибавив больше ни слова, вновь отошла к печи. Пока она возилась с похлебкой, ее брат, процедив запаренный сбор через тряпку, принес Вячко глубокую миску и велел поить им Крутояра.

Дело оказалось не таким простым, как представлялось. Княжич в себя не приходил и все больше метался по лавке, нежели пил. Стиснув зубы, Вячко поминал до седьмого колена проклятых ублюдков, пустивших в Крутояра стрелу. Расплескав добрую треть, он все же влил отвар в княжича, а когда выдохнул с облегчением и утер ладонью испарину со лба, наткнулся на насмешливый взгляд травницы.

Она ничего не говорила, но его так и потянуло огрызнуться. Пришлось напомнить себе, что он — княжий кметь, витязь и добрый воин. А она — колючая девчонка, за которой некому было присмотреть.

Вечерять сели втроем, старик к тому моменту уже заснул. Умила принесла на стол небольшой горшок с жидкой похлебкой и поставила тот серый, кислый каравай, который они преломили чуть раньше.

Глядя на похлебку, Вячко испытал странную смесь стыда, злости и глухого раздражения — на себя самого. Потому что его, как гостя, потчевали самым лучшим, что нашлось в избе...

«Без мяса щи — хоть порты полощи!» — так любила приговаривать его мать, подкладывая им с братом и с отцом, когда тот был жив, кусочки побольше.

За этим же столом о мясе, верно, только слышали.

Опустив ложку, Вячко посмотрел на брата с сестрой, что сидели напротив него. Место во главе стола пустовало, и это болью в сердце напомнило о родной избе.

После смерти отца в битве под стенами Нового Града четыре зимы назад на его место тоже никто не садился. Должен был он, Вячко, ведь был в роду старшим.

Но не мог. Это он был виноват в том, что отца, славного воеводу Будимира, убили.

Он потряс головой и повел плечами. Слишком много нынче размышлял.

Вячко приметил, что Умила старалась пореже зачерпывать теплую похлебку из горшочка. Кажется, даже пнула под столом младшего братца, больно шустро орудовавшего ложкой.

Законы гостеприимства были священны, даже когда гость утаивал правду да тащил за собой тяжелый груз из неурядиц.

На удивление, было вкусно, хоть и очень жидко. Вячко и не ожидал, что станет уплетать за обе щеки разваренную репу, но, верно, оголодал за целый день. Несколько раз он оглядывался за спину, всматриваясь в княжича. Тот вновь вроде бы успокоился, задышал ровнее.

Однажды Умила перехватила его взгляд и закусила губу.

— Ночью нужно за ним следить. Чтобы хуже не стало.

Она перекинула на плечо темную косу и пригладила выбившиеся прядки. Рукав рубахи задрался, и Вячко разглядел несколько родимых пятен у нее на предплечье. Затем устыдился и уткнулся взглядом в столешницу.

— Я посторожу, — сдавленным голосом сказал он.

— Сперва я, — без улыбки возразила Умила. — Мне мазь еще потребно доделать.

Он тотчас вспомнил о девке с парнем, которые приходили к травнице.

— Они не станут болтать? — спросил резче, чем намеревался.

— О чем? — она подняла на него взгляд.

— О том, что с мазью ты припозднилась. Отчего да почему... Людская молва — как пожар.

Вячко удивился, когда Умила нахмурилась такому простому вопросу. Она обдумала его степенно, словно размышляла о чем-то важном, и, наконец, покачала головой.

— Не думаю, что станут.

И она даже не спросила, отчего он о таком тревожился. Это тоже почему-то настораживало. Вячко представил, как всполошилась бы мать да и многие другие женщины и девки, кого он знал. Умилы же только пуще поджала бледные губы и опустила ложку на стол. Больше к похлебке она не притронулась, и под конец трапезы Вячко почему-то захотелось хоть раз поглядеть на ее улыбку.

— Благодарю, — сказал он искренне, когда вместе с Лютом доскреб ложками дно горшка. — Вкусно было.

Вместо улыбки травница вздрогнула и втянула голову в плечи.

— Чем богаты… — пробормотала смущенно — и впрямь смущенно! — а потом подхватилась с лавки, прижала к груди горшок и скользнула за занавесь.

Ночь выдалась тяжелой. Крутояр метался и горел. Он то приходил в себя, то вновь лишался сознаний и взволнованно бормотал что-то несвязанное, цепляясь руками за рубаху склонившегося к нему Вячко. Умила, как и обещала, сперва сторожила княжича вместе с ним, но кметь, заметив, что у той уже глаза начали слипаться да из рук валиться ступка, прогнал ее на полати над печкой, велев укладываться спать.

И остался с княжичем один. Немногое можно было сделать. Вячко продолжал отпаивать его остывшим отваром да обтирал лицо и грудь смоченной в холодной воде тряпицей.

Но жар все не уходил, и к рассвету стало ясно одно: избу травницы, как обещал, он покинуть не может.

Он задремал, но, как и всякий воин, спал чутко, а потом открыл глаза, услышав, как Умила слезла с полатей. Воздух в горнице показался Вячко стылым, и он припомнил, что слышал ночью, как в щелях меж бревнами завывал ветер.

Кивнув ему, травница подошла к лавке и склонилась над княжичем. Озабоченно нахмурила темные брови и покачала головой, дотронувшись до его лба.

Вячко смущенно откашлялся.

— Видать, задержимся у тебя... коли не прогонишь.

И подумал, что если Умила и впрямь прогонит их, то даже обиду на нее затаить не сможет. Они объедали семью, в чьей избе и не пахло достатком. И он обманывал ее. Не велел никому про себя да княжича. Со стороны, верно, походил больше на татя, чем на доброго молодца.

— Прогнать тебя мне Макошь не даст, — травница вздохнула и коснулась лунницы, чье очертание проступило под рубахой.

Вячко подавил усмешку и кивнул. Колючка, как есть — колючка!

Оставив его и княжича, Умила побрызгала на лицо остывшей за ночь водой и ушла в угол за печкой, задернув занавесь. В избе было тихо, доносилось лишь сонное дыхание спавших, и потому Вячко хорошо расслышал, как травница прядь за прядью принялась разбирать растрепавшуюся за ночь косу, как гребень зашелестел по густым темным волосам, как Умила недовольно цокала языком, когда не могла прочесать колтун...

Он взвился на ноги и вылетел на крыльцо, постаравшись не хлопнуть дверью. Жадно вдохнул ледяной, обжигающий воздух: раз, другой, третий. Потянул за ворот рубаху, и мелькнула мысль, что хорошо бы ее отстирать от засохших пятен.

Вскоре на крыльце показалась Умила. Одной рукой она придерживала коромысло с ведрами, другой прижимала к груди завернутый в тряпицы горшок. Сверкнув в сторону кметя неясным взглядом, она молча сошла на землю и зашагала по тропинке, что вела от леса. Вчера именно по ней к избе пришли парень с девкой.

Вячко посмотрел ей вслед и вернулся в избу. Покосился на печь, в которой теплился огонь, на единственную вязанку дров, от которой остались жалкие крохи, и кивнул сам себе. Топор нашелся в сенях. Неодобрительно поглядев на мальчишку, который дрых на полатях, кметь все-таки смолчал и вновь вышел на крыльцо.

Над макушками деревьев уже показалось круглое, желтое солнце. Холодные, яркие лучи скользнули по листве и коснулись старого сруба. При утреннем свете стали видны щели, которых Вячко не заметил накануне. Избу конопатили, но скверно, неумело.

Огладив короткую бороду, он впервые задумался, а что сам-то знал про ту, которая их приютила? О себе Умила рассказала не больше, чем он. И неведомо, много ли в ее словах было правды. Ну, где это видано, чтобы семья жила в прохудившейся избе, по которой ночами ходил ветер?.. У них на Ладоге непременно нашлись бы люди, чтобы позаботиться о детях, коли остались они сиротами. А родня? Куда родня смотрела? Не могут же девка с мальчишкой сами по себе жить, одни-одинешеньки?..

Так размышлял Вячко, пока обходил избу. Во внутреннем дворе, что смотрел на лес, увидел подходящие колдобины. А еще чуть в стороне, под пушистыми еловыми ветвями притаилась маленькая банька...

Перехватив поудобнее топор, Вячко примерился. Он поставил полено на чурбан, выпрямился, втянул холодный воздух. В легких приятно защекотало. Он повел плечом, чувствуя, как ноет побитое ребро, и выдохнул сквозь зубы.

— Ну, поглядим...

Первый удар вышел вкось — туповатое лезвие врезалось неохотно. Вячко качнул топор, выдернул с треском, снова занес, и уж теперь вложил в замах все: и злость на странные думы, и боль в боку, и непонятную тревогу, что тенью легла с самого утра.

Дерево хрустнуло, разошлось, как трескается лед весной. Щепки сыпанули в стороны. Снова — полено, снова удар. Руки работали сами, без дурных мыслей. Только дыхание вырывалось с резким свистом и разлеталось от губ облачками пара.

Сперва работа шла тяжело, как бывает после ночи без сна, но скоро пот проступил на спине, и рубаха прилипла к телу. Вячко провел рукавом по лицу, стащил ее через голову, бросил рядом и снова взялся за топор.

Полено за поленом, щепа за щепой — под ногами выросла целая груда. Дыхание участилось, стало рваным, шумным. Пар поднимался от тела, грудь вздымалась, руки налились тяжестью, но Вячко не останавливался. Топор звенел, дерево трещало, и зародившаяся в душе тревога медленно отступала прочь.

Когда он, наконец, выпрямился, вытер ладонью лоб и окинул взглядом кучу наколотого, то даже удивился: вышло много. Целая гора сухостою — и береза, и ольха, и пара старых сосновых чурок.

Умиле хватит, пожалуй, на пару седмиц. А если сберечь — и на дольше.

«Хоть так отплачу за доброту», — подумал он, медленно опускаясь на чурбан и слушая, как утихает в груди гул, отзывавшийся в каждом ударе.

Но долго посидеть в тишине ему не удалось. От тропинки раздались голоса, и в мужском он узнал того самого Славуту, который приходил в избу накануне.

—... говори да не заговаривайся! — парнишка был зол, каждое его слово сочилось раздражением. — Что, мыслишь, вступится за тебя дядька Третьяк? Напрасно ерепенишься, Милка!

— Ступай, Славута, и не ходи за мной больше.

А вот травницу Вячко и не признал сперва. Прозвучало в ее голосе что-то... властное, строгое. Перед глазами пронеслись горницы ладожского терема, и княгиня Звенислава Вышатовна, приказывающая холопам да прислужницам.

Вячко потряс головой и коснулся шишки на макушке. Может, тот камень все же пробил ему голову? Иначе как объяснить глупости, что ему мерещились?

Парнишка не желал отступать и еще препирался с травницей, когда она просто захлопнула перед его носом дверь. Вячко услышал, как тот сунулся к крыльцу, и напрягся, перехватил поудобнее топор. Затем по лесной опушке разнеслась его громкая ругань. Кметь скривился. Ну, не баба же, чтобы языком так молоть.

Славута потоптался еще немного и, наконец, ушел. Вячко выждал для надежности время, подхватил дрова и топор и вернулся в избу.

Травница встретила его сердитым, разъяренным взглядом. Но, увидев, что из сеней ступил не Славута, смягчилась.

— Он обижает тебя? — Вячко и сам не понял, отчего вырвались эти слова.

Умила повела плечом, косища метнулась по воздуху, будто плеть. Она резко развернулась, обошла Вячко стороной и, не глядя на него, сказала.

— Пусть попробует. Не в первый раз спесь сбивать.

Кметь вскинул брови и покачал головой. Высыпал подле печи охапку дров и прислонил к стене топор.

Умила стояла у печи, не поворачиваясь, и Вячко заметил, как вновь дрогнули ее плечи.

— Садись к столу, — сказала она тихо.

Голос прозвучал непривычно мягко.

От шума, наконец, проснулся Лют. Зевнул и слез, заспанный, с полатей.

— Вольготно же тебе почивать, пока сестрица всю работу за тебя делает, — он не хотел говорить; слова вновь будто сами сорвались с языка.

Мальчишка покраснел под его насмешливым взглядом. Краем глаза Вячко увидел, как травница встрепенулась, подалась вперед, словно желая заговорить, но смолчала, прикусив губу.

— Мила, я нечаянно... я не со зла...

Кметь отвернулся, чтобы не смотреть, как мальчика ластился к сестре. Вместо этого подошел проведать княжича. Коснулся лба и выдохнул с облегчением. Кожа была теплой и совсем не обжигала, и Крутояр вновь дышал ровно, а спал — спокойно. Лихоманка отступила во второй раз.

Пока возился с княжичем, почувствовал на себе пристальный взгляд старика.

— Какому князю ты служишь, витязь? — проскрипел тот.

На одно мгновение Вячко растерялся, но быстро взял себя в руки.

— Ты что-то спутал, старче.

Но дед лишь покачал головой.

— Глаза мне не врут. Не пахарь ты и не охотник. Стать тебя выдает.

Он не успел больше ничего прибавить, потому как Умила позвала всех к столу. По загривку пробежал неприятный холодок, и Вячко встряхнулся. Врать он не привык да и не умел. И не любил, оттого на душе было тошно.

Но и всей правды сказать не мог. Накануне не с руки было, а нынче следовало выяснить, куда он забрел. Чьи земли, какому князю кланяются люди. И далеко ли до Нового Града.

Всем была хороша задумка.

Да только исполнится ей не пришлось.