Травница и витязь

Сын князя IV

Крутояр едва поспевал за Вячко, который несся вперед, не разбирая дороги. Перед ним семенил запыхавшийся Лютобор. Ничего связного мальчишка не мог рассказать, лишь то, что Мстислава неведомо как оказалась на торговой площади и нынче ей грозила беда.

Когда выбегали за ворота новоградского терема, Вячко схватил двух кметей за грудки и указал на княжича.

— Головой за него отвечаете, — отпустил их и после этого уже ни разу не обернулся.

Теперь они спешили за Крутояром, шаг в шаг, а тот радовался, что сумел поймать Ждана и велел разыскать наместника Стемида. Предчувствие шептало княжичу, что утро ничем хорошим не закончится.

Лютобор вывел их на торговую площадь. Здесь, как и на Ладоге, был сколочен особый помост, на который бояре али наместники взбирались, когда хотели поговорить с толпой. Нынче же на том помосте стояла девчонка, и травницу в ней княжич признал лишь по толстой, длинной косище. Мстислава смотрелась заморышем, словно не ела с того дня, как от постоялого двора ее увез сотник Станимир.

Вокруг помоста собралась толпа зевак, и она все густела и густела, и с трудом Вячко, а следом за ним и Крутояр с кметями смогли продраться сквозь нее. Пришлось потолкаться кулаками, и княжич старался не дёргаться всякий раз, как бок напоминал о себе болью.

В руке Мстислава держала отцовский кинжал, а напротив нее на помосте стоял растерянный мужчина. Наметанным взглядом Крутояр сразу же приметил у того на плаще вышивку, которую носили все люди сотника Станимира. Стало быть, кметь носил за ним копье.

— Идем, боярышня, идем подобру, пока не сволок силой, — уговаривал тот Мстиславу.

Увидев все это, Вячко застыл как вкопанный, и княжич, наконец, сдюжил его нагнать. Он схватил десятника за плечо.

— Не глупи, — прошипел прямо на ухо.

Тот дернулся и едва не сбросил его ладонь, но опомнился в последний миг.

Что-то было не так. Крутояр вглядывался в осунувшееся лицо Мстиславы, полное отчаяния и злобы. На нем яркими пятнами горели лишь глаза. Не из-за нелюбимого жениха та так убивается... Но додумать он не успел, потому как по толпе пронеслись шепотки, а затем люди расступились, чтобы пропустить трех конных всадников, среди которых был и Станимир.

Завидев жениха, Мстислава отчего-то обрадовалась. Опустила руку, в которой сжимала кинжал, и улыбнулась, но улыбка та вышла страшной, больше похожей на оскал. Она шагнула назад и замерла у другого края помоста. Повернувшись к княжичу, Вячко затем начал пробираться сквозь толпу поближе к девке.

Крутояр чуть не взвыл, но полез за ним следом.

Люди меж тем замолкли, и вокруг воцарилась гнетущая тишина. Ни шепотка, ни крика. Все не мигая смотрела на то, как медленно Станимир спешился, как резким движением сунул поводья подоспевшему мальчишке и как одним прыжком забрался на помост к невесте. Он побелел от ярости, каждое движение выдавала напряжение в теле, каждый жест сочился лютой злобой.

Мстислава стояла перед своим женихом, выпрямившись, будто натянутая тетива. На висках у нее выступила испарина, а грудь под нарядным убором боярышни вздымалась, выдавая волнение и страх, но взгляд у нее оставался твердым.

Взирая на сестру снизу вверх, Лютобор в кровь искусал губы. Княжич проследил за ним, затем вновь посмотрел на сотника Станимира. Припомнил, как нахваливал того воевода Стемид...

Ни с кем из Нового града ссориться им было не с руки. Не нынче, когда неведомая опасность нависла над ладожскими землями, и, казалось, мир держался на тонком волоске. Шаг в сторону — и от него не останется даже обрывков.

— Ну, довольно побегала, голубка. Пора и честь знать, — процедил Станимир, поднимаясь на помост. — Надоело за тобой гоняться. А ты и вправду думала, что тебе это все с рук сойдёт?

Голос у него был хриплым от злости, но в нем сквозило торжество. Будто уже ухватил ее за волосы и утащил в терем.

Мстислава не шелохнулась. Только губы побелели от напряжения.

Она протянула руку за спину и перебросила на плечо тугую, черную, как ночь, косу. Та упала на грудь, кончик защекотал пояс.

— Ты моя, Мстислава. И если ты не вернешься по доброй воле — я возьму силой. Мыслишь, тебе поверят? Мыслишь, после всего станешь кому-то надобна? — прошипел он, наклоняясь ближе. — Ты уже запятнала себя. Я только слово скажу — и тебе не жить.

Мстислава побледнела. Но взгляд ее не дрогнул.

— Кто ж тебя возьмет, с таким прошлым, с такой тенью? Сдохнешь в одиночестве, беспутная девка.

Она погладила толстую косу, взвесила в ладони, будто прощалась.

— Лучше уж сдохну... чем с тобой, — тихо сказала и занесла нож.

— Эй! — вскинулся Станимир, — не смей!

Но было поздно.

Сверкнул клинок. Сухой хруст — и коса отрезана. Мстислава смахнула ее под корень, почти возле макушки. Короткие прядки рассыпались по голове, обрамили лицо.

— Я больше не твоя, — ее голос звенел. — Вот тебе выкуп. Вот тебе послушание. Ты мне теперь никто.

Она швырнула косу к ногам Станимира, и тот, побледнев, отпрянул, будто это был змей.

Толпа вздохнула разом. Сотник застыл, уставившись на отсеченную косу, как на отрубленную руку. А Мстислава уже обернулась, прошла мимо него, не коснувшись ни взглядом, ни словом.

Стоило ей сойти с помоста, как люди отшатнулись, будто от прокаженной. Кто-то сжал губы, кто-то отвел взгляд, а иные смотрели с нескрываемым ужасом и осуждением.

— Позор, позор... — летело ей вслед со всех сторон.

— Простоволосая… да еще при живом женихе, — пробормотала одна бабка, — сгубила себя.

— Сама от себя отреклась, — отозвался кто-то в глубине толпы. — Без косы — как без чести. Без рода, без имени…

Один из молодых дружинников усмехнулся.

— Не девка. Не невеста. Кто ж такую теперь возьмет?

Станимир рванул за Мстиславой, ослепленный яростью. Багровый, с перекошенным лицом он шагал по пятам, не замечая толпы, которая испуганно расступалась перед ним. Голос его сорвался на крик.

— Ты мыслишь, все так просто?! Мыслишь, уйдешь, будто ничего и не было?! Да ты уже МОЯ! — заорал он, распахнув руки. — Ты мне отдалась, ты мне ЧЕСТЬ свою девичью отдала, как псу бросила — а теперь косу швыряешь?!

Толпа загудела. Кто-то ахнул, кто-то прикрыл рот ладонью. Женщины побледнели. Мужики переглянулись — кто с презрением, кто с тревогой.

К остановившейся Мстиславе подбежал Лютобор. Крутояр проследил за ним взглядом и лишь тогда заметил, что кулаками дорогу к травнице прокладывал и Вячко. Он обернулся к застывшим позади кметям.

— Ступайте за ним! — и указал на десятника.

И сам заспешил следом.

Мстислава же медленно обернулась к Станимиру. Бледная, с выжженным взглядом.

— Ты предал моего отца! Ты снюхался с норманнами четыре зимы назад. Вы убили его, потому что он прознал о заговоре! — выкрикнула она, сжав кулаки.

Мгновение стояла звенящая тишина. Даже ветер, казалось, стих. На лицах читалось то омерзение, то замешательство, а у многих — страх. Несколько стариков осенили себя знамениями.

Станимир побледнел.

— Врешь! — остервенело заорал, шагнув вперед. — Она врет! Бабы — все бабы такие! Она уже не девка! Она мне все отдала, вся была моя, все мне отдала, слышите?! А нынче поклеп наводит, чтобы с себя позор смыть!

Толпа вскрикнула. Женщины охнули, закрывая детям уши. Мужчины подняли головы, и в их взглядах зажглось презрение. Кто-то выдохнул.

— Мерзость…

— Так вот, ты какая.

Станимир сорвался с места, рассвирепевший, с перекошенным лицом, и шагнул к Мстиславе, занося руку.

— Дрянь!.. — прорычал он, словно в нем больше не осталось человека, лишь ярость.

Но не ударил.

Рука застыла в воздухе, не достигнув цели. Меж ним и Мстиславой молчаливой стеной вырос Вячко. Его ладонь сомкнулась на запястье Станимира с такой силой, что тот невольно дернулся.

— Не смей, — тихо, но так, что вся площадь услышала, сказал десятник.

В его голосе не было ярости — только твердость.

Крутояр заскрежетал зубами. За десятником он не угнался.

Станимир попытался выдернуть запястье, но Вячко держал намертво.

— Ты сдурел?! — захрипел сотник. — За кого вступаешься?! За гулящую девку? Против союзника своего князя руку поднимаешь? Знай свое место!

Набрав в грудь побольше воздуха, Крутояр расправил плечи и шагнул вперед.

— Довольно! — прогремел он голосом, в котором слышался отец. — Отпусти его.

Взгляд Вячко — бешеный, с яростной пеленой — все же нашел своего княжича. Он смотрел ему в глаза несколько мгновений, а потом подчинился. Разжал хватку, и Станимир вырвал ладонь.

— А теперь отойди от моей невесты! — тотчас велел сотник.

— Нет, — отрезал Вячко.

Мстислава стояла за его спиной, и лицо у него было такое, что сдвинуть с места его могли разве что камни, коли начали бы те падать с небес на землю.

— Значит, я заставлю силой, — Станимир развернулся к своим людям.

И неведомо, чем бы все закончилось, коли на площади не показался воевода Стемид с десятком кметей.

— Что здесь творится?! — воскликнул он.

Взгляд новоградского наместника скользнул по толпе, по княжичу и сотнику Станимиру и задержался на Вечеславе и Мстиславе, которая по-прежнему стояла за его спиной. Ее короткие, неровно обрезанные волосы говорили красноречивее любых слов.

Какая-то добрая баба сунула ей платок, и та поспешно покрыла им голову, спрятав свой позор.

Крутояр с досадой поморщился и отвернулся.

— Я этого поклепа не прощу. Не погляжу, что девка — спрошу, как с равной, коли уж посмела мою честь лаять, — процедил Станимир, едва разжимая губы.

Он смотрел то на бывшую невесту, то на воеводу Стемида и всячески избегал хоть взглядом касаться застывшего неподвижно Вячко.

— Я не лгу, — упрямо разомкнула уста Мстислава, и княжич вновь поморщился.

Лучше бы ей помолчать.

— Четыре зимы назад ты сговорился с норманнами, и...

— Что-о-о?! — Стемид, наконец, услыхал, о чем шла речь, и изменился в лице.

Толпа вокруг заволновалась, зашаталась, и слово пошло далеко за ее пределы.

— Лжешь, дрянь! Лжешь! — закричал Станимир.

Крутояр, сцепив зубы, шагнул вперед и перехватил взгляд наместника. Но Стемид и сам разумел, что пора разгонять толпу и уводить всех с площади, пока не стало хуже. Не при людях же разбираться.

— Довольно, — повторил он слова княжича. — Довольно! Расходитесь, потеха закончена!

— Нет уж! — остервенело выкрикнул сотник. — Какая-то беспутная девка станет лаять мою честь, а мне прикажешь молча слушать поклеп?!

— Ты перед ней на коленях стоял и невестушкой звал всего седмицу назад, — очень тихо, старательно глядя в сторону, промолвил Вечеслав.

Станимир дернулся как от удара и, сверкнув лютым взглядом, метнулся к десятнику, но Крутояр преградил ему путь. Сотник остановился не сразу, сперва чуть грудью не влетел в княжича, но все же обуздал свирепый норов и замер.

— Пошто выставляешь себя на потеху? — хмурясь, сквозь зубы обронил Крутояр. — Довольно веселить народ.

Станимир, у которого разве что пена не выступила на губах, кривовато хмыкнул и дернул щекой.

— Я буду требовать суда, — угрожающе прорычал он. — Никому не позволю возводить на меня лжу!

Выплюнув это, он развернулся, хлестнув плащом воздух, и прошагал к воинам, что его поджидали. На коня взлетел одним махом, поводья из рук мальчишки-отрока вырвал с такой силой, что его повело вперед, и бедняга едва не свалился под копыта. Толпа хлынула в стороны, расступившись, и отряд сотника Станимира быстрой стрелой вылетел с площади.

— Княжич, — кто-то, повиновавшись приказу Стемида, спешился и подвел жеребца Крутояру.

Тот обернулся: возле Вячко также топтался кметь, держа под уздцы коня.

— Уходим, — велел новоградский наместник.

Крутояр забрался в седло, десятник подсадил сперва обмякшую, словно неживую Мстиславу, затем запрыгнул сам, кто-то походя подхватил Лютобора, и они также ускакали прочь. Едва ступили за ворота терема, Стемид соскочил на землю и принялся раздавать приказы.

— Всех в городище разыскать и вернуть, — кричал он. — Чтоб каждый кметь на подворье очутился до полудня! Никакого торга, никаких гуляний.

На шум стеклось немало людей, и вскоре перед теремом образовалась толпа. Появилась на гульбище и жена наместника, Рогнеда Некрасовна. Одного взгляда ей хватило, чтобы почуять неладное. Особенно долго всматривалась она в Мстиславу, замершую подле кобылы, с которой ее снял Вячко. На ее непонятный, не девичий, но и не бабий платок.

— В горнице потолкуем, — велел Стемид и зашагал первым. — А Ждан где? — спросил, поравнявшись с женой.

Легкая рябь тревоги прошла по ее лицу.

— Так тебя разыскивать отправился...

— Так он и нашел. Я велел ему в терем воротиться, — помрачнел наместник. — Своевольный мальчишка. Ну, коли не явится к полудню... — пробормотал Стемид сквозь зубы и сжал кулак.

Перешагивая через ступени, он поднялся на крыльцо и вошел в терем. За ним — Крутояр, а после него — Вечеслав и Мстислава. Перед любопытным носом Лютобора захлопнули дверь.

— Что за заговор с норманнами? — спросил Стемид, едва они остались в горнице без чужих ушей.

Он повернулся к Мстиславе, но смотреть на нее избегал. Та с трудом отлепилась от сруба, к которому прижималась лопатками, и выпрямилась.

— Четыре зимы назад тот северный князь Рюрик сговорился с боярскими родами... потому его пустили в городище, потому и не прогнали. И перед битвой замыслили предательство… — она прервалась и облизала сухие, искусанные губы. — Наш отец прознал... к нему пришел каяться кто-то из них... переписал все имена да послание от князя Рюрика передал.

Сделав судорожный вздох, Мстислава вновь замолчала.

— Не многовато ли ты знаешь для девки, дочери воеводы? — с недоверием прищурился Стемид.

— Отца пришли убивать в ночь битвы. Тогда и узнала, — два пятна румянца вспыхнули на бледных щеках Мстиславы. — Станимир там тоже был.

И она перевела взгляд на свои пальцы, в которых судорожно комкала подол богатого платья боярышни.

— Твое слово — против него, — жестко сказал Стемид. — Станимир — добрый воин, новоградский защитник. Как он по тебе убивался — все видели. До сих пор жену не взял, по тебе ссохся.

— Он убийца! — воскликнула Мстислава. — Лжец! Истязатель!

— Твое слово — против него, — наместник покачал головой. — А после того, что Станимир рассказал на площади... — и он красноречиво замолчал. — Тебе никто не поверит.

Мстислава слушала его, мелко-мелко дрожа.

— Довольно, воевода, — не выдержав, вперед ступил мрачный, черный лицом Вечеслав.

— Ты тоже помолчи, — огрызнулся на него Стемид. — Притащил не пойми-кого из леса на нашу беду.

И, прежде чем Вячко вскинулся, поспешил заговорить Крутояр.

— Она спасла мне жизнь. Дважды, — строго напомнил он.

Долг платежом красен, и он не собирался забывать, что обязан Мстиславе. Потому повернулся к ней и спросил, постаравшись, чтобы голос звучал спокойно.

— Чем слова свои подтвердишь? Может, видаки были? Тогда, четыре зимы назад?

— Коли были, то больше их нет. Или Станимир уморил, или сами... как наш дед Радим, — тихо отозвалась она и стиснула зубы, подавив всхлип.

По старику она тосковала.

— Была грамотка, ее дед Радим сберег. Но Станимир отобрал, когда увез нас в свой терем. Не ведаю, что теперь с ней. Сжег, верно.

— Какая грамотка? — почуяв что-то, в Мстиславу вновь вцепился Стемид.

— С именами да письмом от князя Рюрика.

Крутояр чуть не застонал от разочарования и раздражения.

— Да чего ты молчала-то? Отчего раньше не рассказала правду? Когда Лютобор поведал, чьи вы дети? Почему про заговор смолчала?! — воскликнул, горячась.

Мстислава обожгла его таким взглядом, которого он никогда прежде ни у какой девки не видел.

— Я не хотела идти с вами, княжич, — поджав губы, напомнила она. — И ногой не хотела ступать в Новый град, потому что знала, что Станимир не прекращал нас искать. А мой брат — глупый мальчишка, который не разумел, что болтал.

— Ты могла отдать грамотку, пока ее не забрал твой жених, — вмешался Стемид. — Нынче-то легко про нее говорить. Мол, Станимир повинен, вот и весь сказ. А доказывать как будешь?

Крутояр скривился, когда заметил, что к глазам Мстиславы прилили слезы. Чувствовал он себя скверно. С одной стороны — набросилась на девку, напали с вопросами жестче, чем иной раз нападали с мечом. Но с другой — коли говорит она правду, то... то эту правду придется им отстаивать, им за нее кровь проливать.

Они рассорятся с Новым градом, лишатся союзника и все это из-за слов одной девки. А коли она лжет? Наговаривает на Станимира, чтобы скрыть свой позор?

— Отчего ты молчала? — не унимался наместник Стемид. — Отчего не отдала грамотку, как узнала, что перед тобой — ладожский княжич?

В отчаянии Мстислава попятилась и вновь прислонилась лопатками к срубу. Они загнали ее в угол, и Вечеслав, который топтался возле нее, выглядел так, словно с него кожу сдирали живьем.

— Воевода... — вступился он во второй раз. — Дай ей передохнуть хоть малость.

— Ей еще перед князем нашим стоять, — Стемид мотнул головой. — Да перед всем честным новоградским людом. Пусть говорит!

— Я боялась позора! — доведенная до отчаяния, воскликнула Мстислава. — Коли я рассказала бы про грамотку, Станимир бы растрепал... то, что он на площади рассказал... — ей сделалось стыдно, и она понизила голос до шепота.

— А позор, все одно, тебя нашел, — Стемид усмехнулся с нехорошим прищуром. — Что ж ты нынче не побоялась? Косу у всех на глазах отрезала. Да еще жених разболтал, что промеж вами было.

Тут уже даже Крутояру стало жалко Мстиславу, и он шагнул вперед. Довольно с нее нынче, достаточно она натерпелась.

Но злые, жалящие слова воеводы неведомо как придали ей сил.

Горькая усмешка искривила ее губы, и она отозвалась мрачным, леденящим душу шепотом.

— Бывает, воевода, что уже ни позор, ни смерть не страшны. Лишь бы не жить, как скотина бессловесная.

Мстиславе никто не успел ответить, потому как в горницу влетел запыхавшийся Ждан, пасынок наместника. Его глаза расширились, когда он увидел не только названного отца, но и княжича, и ладожского десятника, и девку, и он поспешно выпрямился, одной рукой одернул рубаху, другой пригладил встрепанные волосы.

Облизав сухие губы, торопливо сказал Ждан, заметив, что Стемид нахмурился.

— В городище неспокойно... люди собираются на площади, требуют ответов. Говорят, мы смуту наводим.

— Мы? — переспросил Крутояр, вскинув брови.

— Ладожский конец, — кивнул Ждан.

— Вот так раз, — кривовато усмехнулся наместник. Он перевел строгий взгляд на Мстиславу. — Ты правду говоришь? Разумеешь, что будет, коли ты солгала? Будет война.

— Я бы поклялась, но мне нечем, — тотчас отозвалась она. — Отца и мать убили, косы у меня больше нет. Могу поклясться жизнью Лютобора. Моей-то тебе будет мало, воевода.

Жгучая крапива, а не девка, как есть крапива!

— С девок клятв не берут, — напомнил Вячко, пока Стемид боролся с противоречивыми чувствами.

— Надо вытащить Сквора на стену, пусть послушает сотника Станимира и других, коли с ним придут, — вмешался Крутояр.

По лицу наместника скользнула гримаса.

— Коли вообще придут, — буркнул тот.

Княжич пожал плечами. Попусту сотрясать воздух он не любил. Но неспроста на площади собрались люди. Едва ли разойдутся к вечеру по своим делам.

В три широких шага подойдя к двери, Стемид распахнул ее и позвал жену. Когда та появилась на пороге, указал взглядом на Мстиславу. Она стояла, словно к битве готовилась. Кулаки стиснуты, губы поджаты и даже нахмуренным лбом чуть вперед подавалась.

— Обиходь нашу гостью, — попросил коротко.

Если Рогнеда Некрасовна и хотела о чем-то осведомиться, то уняла свое любопытство. Скользнула быстрым взглядом по Мстиславе, подметила каждую мелочь, задержалась на криво, неумело завязанном убрусе...

— Идем со мной, — только и сказала, посторонившись и поманив рукой.

Мстислава кивнула и послушно пошла к двери. Обернулась лишь раз. И посмотрела на примерзшего к полу ладожского десятника. Тот поднял в ответ голову, и Крутояру показалось, что в горнице дохнуло жаром не хуже, чем в славно истопленной баньке.

Когда обе женщины ушли, Стемид сказал.

— Я соберу своих людей, и поглядим, чем закончится этот вечер.

— Новый град нужен отцу, нужен княжеству, — Крутояр посмотрел на него. — Но коли яблоня дает гнилые плоды... — и развел руками.

— Лишь бы нас эти плоды не задавили, — и вновь воевода растянул губы в кривой усмешке. — Я четыре зимы силился сладить с боярами, вече да другими наместниками. Почти ни в какую, со скрипом да скрежетом шло. Люди в Новом граде взяли слишком большую волю. И коли придут под стены терема, не так просто будет их остановить. Да и не так много у нас дружины.

Он вздохнул, провел пятерней по лицу, словно сбрасывал невидимую паутину морока и добавил.

— Здесь не Ладога, княжич. И князей не особо привечают.

Крутояр хмыкнул. Уж это он уразумел!

— Надо сызнова отправить князю гонца, — подал голос молчавший до того Вечеслав.

Когда к нему круто повернулись воевода и княжич, он пояснил нехотя.

— Чую, о Вранко (так звали предыдущего) мы никогда не услышим.

Сотник Станимир настоял тогда, чтобы и его человек поехал на Ладогу. Мол, выказать Ярославу Мстиславичу почет и уважение.

Теперь многое виделось им в ином свете.

Стемид, для которого мукой было признавать, что мог он опростоволоситься да не разглядеть в Станимире змею, с усилием заставил себя кивнуть и разомкнуть губы.

— Нынче же отправим. Тайно.

И широким шагом покинул горницу. Притихший Ждан выскочил за ним следом, и княжич и десятник остались вдвоем.

Крутояр собрался заговорить о Мстиславе и ее словах, но Вячко его определил. Не глядя на него, сказал.

— Идем, княжич, осмотримся. Кабы не пришлось нам здесь обороняться, — и поспешил за дверь.

Стоило выйти за порог терема, и с губ Крутояра сорвался удивленный выдох. Впрочем, и Вечеслав замедлил шаг, вскинув голову. Из сгустившихся на небе серых, тяжелых туч летела мелкая белая крошка. Колючие снежинки, больше похожие на крупу, укрыли пылью землю, и ветер перекатывал их с места на место, отчего на подворье то тут, то там появлялись небольшие белые столбики, в которых кружилась крошка.

— Первое зазимье*, — сказал Вячко и поморщился, когда колючие снежинки с хрустом обсыпали его лицо.

Зазимье пришло — засидки привело, — так говорили у них дома, на Ладоге.

Оба одновременно вздохнули. Начинались зимние девичьи посиделки — самая сладкая, самая любимая пора.

Но не для них.

Задрав повыше воротник рубахи, чтобы снегом не кололо шею и не засыпало за шиворот, Вячко сошел с крыльца, и Крутояр сбежал следом.

Они неспешно миновали задний двор терема, ступая по усеянной снежной крупой земле.

Ладожский конец раскинулся на окраине Нового града, отделенный от всего остального узкими проходами, словно нарочно выстроенными так, чтобы в случае смуты их можно было завалить. В его сердце высился скромный терем наместника Стемида. Он стоял на пригорке, и, будь нужда, его легко оборонять.

Вокруг него — крепкий частокол, с потемневшими местами бревнами. К нему примыкали пристройки, а за ним стояли плотные ряды из изб дружинников.

В первый раз, как увидал это, Крутояр помыслил, что ему не хватало привычного ладожского простора. Все казалось таким тесным, что не было мочи вдохнуть полной грудью. Даже воздух был застоявшимся.

Нынче же он мыслил иначе.

— Простой люд удержим, — произнес, смахнув с ресниц снег.

— Избы крепкие, — согласился Вячко. — Сложены, как надо. Да и терем с умом поставлен.

По обеим сторонам от них слышались звуки обычной жизни: глухой стук топора, приглушенные женские голоса, детский плач. Из изб тянуло запахом свежего хлеба...

— А коли не только простой люд соберется? — себе под нос пробормотал Крутояр.

Они развернулись, направляясь обратно в терем, и княжич глядел под ноги, где снег, смешавшись с пылью, грязью налипал на потрепанные сапоги и пачкал края дорожных плащей.

Ему претила мысль, но чувствовал он себя нынче слепым, глупым кутенком. Вспоминал, как огрызался на отца, как хотел отправиться с ним в Великую степь, проявить силушку, показать, что-то доказать...

Вот же — доказывай, не хочу! По самое горло можно наесться удали воинской. Как отделаться малой кровью? Как избежать сечи, в которой они — прямо сейчас — не выстоят?

Он не знал.

Верно, будь здесь отец, тот бы рассудил все быстро, по Правде.

Крутояр же не знал, как они выстоят эту ночь.

Вечеслав подлил масла в огонь. За пару шагов до ворот, ведущих на подворье наместника, схватил княжича за локоть да с такой силой, что пальцы впились в кожу сквозь рубаху и плащ.

— Можем тайно тебя из терема вывезти. Вернешься на Ладогу, все обскажешь.

Крутояр сперва чуть не обиделся, но вовремя опомнился.

— Ты что?.. — только и спросил и повел плечом, чтобы сбросить руку, но Вячко лишь крепче схватил.

— Долго мы здесь не продержимся, — сказал как есть. — Велемир неспроста хотел тебя убить. Коли заговорщики засели в Новом граде — попытаются еще раз. Нынче им вольготно будет...

— Нет! — взъярился княжич и, наконец, скинул руку десятника. — Можешь хоть связать меня и перекинуть через седло, как куль с мукой, и даже тогда я ворочусь, — уперся он.

Вячко покачал головой.

— Твой отец не обрадуется.

— Сперва надо дожить, чтобы с ним свидеться, — бросил Крутояр и поспешил на подворье.

Подузданная, подгоняемая неведомой рукой толпа явилась, когда короткий осенний день пошел на убыль, и спрятанное густыми облаками солнце уже клонилось к земле. Снежная крошка не закончилась, напротив, лишь усилилась, и хлёсткий ветер подхватывал ее, швыряя в лицо, заставляя липнуть на одежду.

К терему наместника Стемида стеклись люди со всех концов Нового града.

Поначалу шли поодиночке, затем малыми кучками — кто с торга, кто с пристани, кто из ремесленных слобод. Но чем гуще становились сумерки, тем плотнее сбивалась толпа. Подоспели лавочники и нищие, гончары, оружейники, пахари, даже любопытные отроки. Женщин среди них не было, и то был недобрый знак. Зато удалось углядеть с десяток воинов, но никого со знакомыми лицами.

— Хотим суда! — раздались первые выкрики, когда люди не дождались, чтобы из терема к ним кто-то вышел. — Суда и правды! Отдавайте девку, что навела лжу против сотника Станимира. Да сами с ней выходите! Довольно пришлые в Новом граде всем заправляли!

Крики множились. Словно прорвало — раз за разом неслись над заснеженным подворьем.

— Где она?! Пусть выйдет!

— Клеветница!

— Сотника погубить вздумала!

— Правды хотим! Суда! Народного!

Толпа волновалась, дышала тяжело и хрипло, как раненый зверь. Люди подзадоривали друг друга, подталкивали вперед. Один мальчишка метнул в частокол комок мокрого снега, и тот расплющился на бревне, оставив серое пятно.

— А ну, жгите, коли не выходят! Пусть дымом подышат!

И кто-то с силой швырнул горящую лучину через частокол.

___________

* Сейчас это праздник Покрова