Травница и витязь

Наместник I

Когда дверь в терем с грохотом распахнулась, Рогнеда не повела и бровью. Услышала тяжелую поступь мужа и только нахмурила светлый, высокий лоб. Стемид, воевода князя Ярослава Ладожского и его верный советник, а ныне — наместник от его имени в Новом Граде — ввалился в горницу и сорвал с себя плащ, отшвырнув на лавку возле стены, словно ядовитую змею. Под плащом оказалась нарядная рубаха с развязанным воротом: видно, не единожды дергал его Стемид, пока шагал домой из просторных палат, где собиралось новоградское вече.

Девки-прислужницы испуганно замерли, наблюдая за хозяином, пока тот не осел тяжело за стол, положив на столешницу кулаки с проступившими жилами. Жестом прогнав застывших, вылупивших глаза дурех, Рогнеда поднялась с лавки и подошла к мужу, сама придвинула к нему горшок с наваристой похлебкой и плеснула в чарку прохладного взвара. Движения ее были плавными, лебяжьими, а поступь — легкой, почти бесшумной. Только шелестел по полу подол, вторя ее шагам.

Охолонув слегка, Стемид поднял на жену взгляд и провел ладонью по лицу, по короткой рыжеватой бороде и покачал головой.

— Совсем распоясались, — пробормотал он глухо, сквозь стиснутые зубы.

Повел широкими плечами, разгоняя по телу кровь, и осел, словно высказавшись, утратил всю злость, что клубилась в груди.

Рогнеда, помедлив, вернула на стол поднятый кувшин и, подойдя к мужу со спины, положила ладонь ему на плечо. В тереме она не надевала кику, и две тяжелых, черных косы лежали на ее груди, унизанные нарядными бусинами и лентами.

— Расскажи.

— Каждый на себя так и норовить тянуть, кусок послаще отхватить. Время на Ладогу подводы отправлять, а они наполовину пусты! — и Стемид стукнул кулаком по столу так, что чарки и миска задрожали. — С посадником от бояр никакого слада нет, только монеты из сундука берет!

Рогнеда изогнула брови. Она родилась дочерью князя, княжной далеких южных земель, и привыкла к тому, что бояре всегда искали кусок пожирнее да послаще и мутили воду. Муж же ее, который всю жизнь прослужил в дружине, сперва отроком, потом кметем, десятником, сотником и воеводой, привык к иному. Рубить сплеча да рубить врага мечом на ратном поле.

В искусных, липких сетях, что плели бояре, разбираться ему было тяжко.

Но никого вернее и ближе у князя Ярослава Ладожского не осталось. И потому, после того как четыре зимы назад они одолели норманнов в битве у Нового Града, править от своего имени Ярослав отправил воеводу Стемида. Нынче тот звался наместником и вместе с еще двумя мужами сидел в новоградском вече.

— Хотят сызнова взымать плату с ладожским купцов, что на торг приезжают!

— Людская память коротка, — промолвила Рогнеда.

Стемид мрачно кивнул и накрыл ладонь жены, что по-прежнему лежала у него на плече, рукой.

— Очень коротка, любушка, очень коротка. И пяти зим не минуло, как позабыли, кто спас их от норманнов. Чье войско полегло под клятыми стенами.

Ладожское войско. Войско князя Ярослава.

— Черед настал ополчение созывать — поглядела бы ты, кем хотят откупиться бояре, — Стемид покачал головой, отчего растрепались волосы, перехваченные на лбу ремешком. — Оружие — словно в земле добрую дюжину зим пролежало. Мечи проржавели насквозь.

— Это не дело, — Рогнеда тряхнула тяжелыми косами и, отпустив мужа, села ошуюю за сто. — Коли ты им нынче на место не укажешь, дальше лишь хлеще будет. Скоро вече, с отцовской волей приедет княжич Крутояр...

Стемид досадливо махнул рукой и залпом осушил чарку.

— Легче с хазарами да норманнами управиться было, чем с новоградским людом.

Челюсть его вновь была сжата, плечи напряжены, а в теле чувствовалась та усталость, что бывает не от трудов, но от бессильной ярости.

Рогнеда молча подлила ему кваса. Она не спешила заговорить. Лишь когда муж с тихим вздохом обхватил голову ладонями, произнесла негромко.

— Ты хочешь рубить. А тут — не мечом побеждают.

Стемид глухо хмыкнул, но не ответил.

— Помнишь, как ловят мышей в житнице, чтобы не грызли зерно?

— Ловушки ставят, — буркнул наместник. — Приманивают. А потом...

— Вот и ты так, — Рогнеда подалась вперед, ее голос стал тише. — Дай приманку — и погляди, кто первым лапу протянет.

Стемид медленно повернул к ней голову.

— Пусти слух, — продолжила она, не отрывая взгляда, — будто из Ладоги прибудут в Новый Град болгарские купцы. Привезут меха, пряности да золото. Мол, торг будет знатный.

— И что?

— А то, что бояре, те, что жадны, руку свою не удержат. Кто пошлину вздумает удвоить. Кто подослать людей, чтоб урвать кусок побольше. Кто слово шепнет, где и что перехватить. Ты же — поглядишь.

Молчание повисло между ними. Затем Стемид выпрямился, кивнул медленно. В тяжелых чертах проступила сосредоточенность воина, который размышлял над скорой битвой.

— И обличим, — сказал он.

Рогнеда мягко улыбнулась и кивнула, натолкнувшись на сияющий взгляд мужа.

— Не зря князь сказал, — пробормотал Стемид, — что ты мне и опора, и ум.

Он встал, стукнул ладонью по дубовому столу — звонко, решительно.

— Будет им ловушка.

Затем обнял жену, зарылся в ее тяжелые черные косы.

— Любушка моя, — пробормотал растроганно, — вовек бы без тебя с ними не сдюжил.

— Сдюжил бы. Укоротил на голову — так бы и сдюжил.

Жена подшучивала над ним, а Стемид был только рад. Рассмеялся легко и беззаботно, чувствуя себя так, словно и впрямь с плеч свалилась гора. Помолчав, вспомнил еще об одном, о чем хотел с женой поговорить.

— Ждан просится на ладью, сопроводить купцов, что поплывут за море, в вотчину конунга Харальда Сурового, — передал слова пасынка, сына Рогнеды от первого мужа.

Мальчишке минуло двенадцать зим, самая пора покидать родные стены да глядеть на бескрайний мир за порогом.

— Отпустишь?

Сердце Рогнеды кричало запретить.

— Зачем меня спрашиваешь?

— Ты мать, — Стемид развел руками.

— А ты ему — отец, — улыбнулась бледно и вздохнула.

В глазах мужа мелькнуло что-то на мгновение и исчезло. К мальчишке он и впрямь относился как к родному сыну. Потому что крепко любил его мать.

— Я дозволю тогда. Уж не серчай на меня потом.

— Буду серчать, непременно буду, — посулила Рогнеда.

Стемид прохаживался по гульбищу боярского терема, переводя дыхание. На вече спорили-рядили до хрипов и сорванных голосов с самого утра, и после полудня порешили прерваться на трапезу. Дубовые столы накрыли здесь же, в просторной горнице, но ладожский воевода и новоградский наместник от угощений отказался и вылетел наружу. Только поношенный плащ мелькнул в сенях.

Надеялся, что остынет малость на свежем воздухе, но не случилось. Пока мерил шагами гульбище, лишь хлеще рассвирепел.

Терем располагался на холме, в самой почетной части городища. Перед Стемидом открывался вид на могучую, буйную реку — Волхов. По левую и правую руку, кучно друг к дружке возвышались не менее богатые боярские жилища, а уже вниз уходили избы тех, кто был победнее. Впрочем, победнее — это коли сравнивать с хоромами и палатами навроде той, из которой вышел Стемид. У подножья холма теснились рядком жилища купцов да воевод, да умелых мастеров, да прочих, кто к казне был приближен.

Простой люд давно отселили в другой конец городища, за реку. Ну, а те, кто прибыл вместе со Стемидом из Ладоги, обосновались поодаль ото всех, их конец так и прозвали — Ладожским.

В Новом Граде всем заправляли бояре. Потому и терема у них были самыми пузатыми, и одежды они носили заморские — аксамит, парча и золотые нити привозили им из самого Царьграда.

Пять зим назад, когда норманны Рюрик, Синеус и Трувор обосновались в Новом Граде и принялись грозить соседним княжествам, чтобы те признали их власть и покорились, Ярослав выступил против них единой ратью и одолел в сражении под стенами новоградского детинца.

С той поры прошло не так много времени, но утекло много воды. Оправившиеся после норманского разорения бояре и вельможи власть ладожского наместника признавать не желали. Быстро позабыли, как еще четыре зимы назад клялись, что согласны на все, что князь Ярослав им предложил. Лишь бы подсобил отстроить Новый град да не отдал ослабленное городище на поругание врагам...

Да так все у них ловко получалось, так умело дурили разум и забалтывали своими многомудрыми речами... После веча Стемид всякий раз выходил, словно выпив лишку. В голове — густой туман; лишь кружились разрозненные мысли, обрывки обещаний и разговоров. А сказать прямо ничего не мог, потому как не получалось ни на чем толстопузых болтунов подловить.

А спустя пару седмиц — раз, и новому боярину терем начинали закладывать. Раз — и плату стали взимать за торговлю в центре городища. Раз — и в ополчении прибавилось нескладных, несуразных молодцев. Раз — и дружину обидели, добычу разделили далеко не поровну.

Вот и нынче вместо того, чтобы про мост через Волхов поговорить, который давно укреплять и наращивать нужно, да про стены детинца, кое-где ослабленные и прогнившие, с самого утра делили кусок земли.

Который, к слову, подле Ладожского конца был расположен. Стемиду старожилы рассказывали, что раньше стоял там терем воеводы. Его самого да всю семью вроде как прирезали норманны, когда из Нового града во время битвы бежали. А терем сожгли — в назидание, больно дерзким был его хозяин. До сих пор пепелище стояло нетронутым, Стемид воспретил там своим кметям даже на мечах упражняться — из уважения к павшему воеводе.

А бояре, стало быть, нынче за тот кусок были готовы глотки друг другу перегрызть.

— Стемид Ратмирович? — к нему на гульбище вышел новоградский сотник Станимир.

Он возглавлял часть ополчения, но кормился не с боярских рук, а из общей казны городища. Был еще молод для сотника, но, говорили, что хорошо показал себя в битве против норманнов. Да и отец его был не последним человеком в Новом Граде...

— Тебя одного ждут, — поторопил и вскинул руку, заслоняясь от яркого, совсем не осеннего солнца.

Буйные русые кудри обрамляли его голову, доставая до плеч. Стемиду молодой сотник вроде бы пришелся по нраву: прямой взгляд, такой же прямой язык, да и воином тот был добрым, это они давненько на ристалище прояснили. Но все же держал он ухо востро.

— Нашто им сдалась та земля? — Стемид колко поглядел на сотника.

Станимир пожал могучими плечами — на груди натянулась рубаха их крашеного льна.

— Раньше была окраиной, а ныне пройдет мимо широкий тракт, — скупо отозвался тот. — Таверну для гостей там выстроить — милое дело.

Темная тень легла на лицо сотника. Стемид, прищурившись, погляделся к нему повнимательнее.

— Что-то ты не больно весел, — обронил.

— Воевода, что там раньше жил, мне почти тестем стал. С дочкой его сосватан был, — проговорил Станимир и даже взгляд отвел.

Неужто смущался?

— Горько как-то, коли отстроят там таверну. На пепелище воеводиного-то терема... — совсем глухо пророкотал сотник.

И Стемид почувствовал, как окрепло в нем уважение к Станимиру. Расщедрившись, тот шагнул к нему, сократив расстояние, и положил ладонь на плечо, сжал некрепко.

— Так что же ты не вступишься? Коли дорога тебе память.

— Дорога! — вскинулся Станимир. — Веришь ли, наместник, до сих пор не женат. Никто в моей Мстишенькой не сравнится... — и глаза его заволокло влажным туманом.

Прокашлявшись, сотник отвернулся — чтобы скрыть смущение, вновь помыслил Стемид.

— Да как мне с боярами-то тягаться, — развел Станимир руками, когда вернулся к нему голос. — Где я — где они.

— Да ты же гридень! — взвился Стемид, который не привык, чтобы дружину в угоду толстопузым боярам чего-то лишали. — Ты — защитник, собой их всех закрывать станешь, коли ворог налетит!

Он разгорячился, отпустил плечо сотника и принялся измерять шагами широкое гульбище. Плащ вился за ним, гонимый ветром.

— Нет, никуда так не годится! — разгорячился Стемид и ударил кулаком о раскрытую ладонь. — Отвечай, Станимир, желаешь сберечь наследие от тестя твоего?

— Знамо дело — желаю, — пророкотал в медовые усы сотник.

И вновь глаза отвел.

— Вот и славно! — воскликнул Стемид, обрадованный, что хоть в чем-то сможет нос утереть боярам, от которых покоя не знал. — Идем, стало быть! Вступлюсь за тебя, вместе против них выстоим. Да и мне любо, коли подле ладожской дружины ты станешь жить, а не какой-то там...

Он махнул рукой, словно не желал марать язык, перечисляя все, что думал о богатейших людях Нового града, и увлек за собой в терем Станимира, который все топтался на месте и смущался не хуже красной девицы, пряча взгляд.