Травница и витязь

Травница III

Мстислава удержала Люта, которому было любопытно, и он дернулся следом за покинувшими сторожку Крутояром и Вечеславом. Удержала, потому что успела заглянуть в лица обоих и увидеть кое-что знакомое. Она еще помнила, как выглядел отец, когда ему приходилось заниматься делом неприятным, но необходимым. Вершить суд и казнить, наказывать, приговаривать.

— Погоди! — дернула брата за рукав, когда тот рванул следом.

— Ты чего? — подивился тот. — Пусти, Мстиша, — перешел на шепот.

— Не ходи, — она покачала головой и потянула на себя. — Это их дела, не ходи.

— Тебе можно, а мне нет? — злобно прошипел Лют. — В лесу меня обманула и здесь! — он сжал в кулак вторую ладонь.

А потом снаружи раздался тот нечеловеческий вопль, и ее младший брат примерз к месту, где стоял.

— Что это? — спросил, превратившись из дерзкого мальчики в испуганного птенца. — Что это, Мстисша?!

— Ничего, — отозвалась она с досадой и вернулась к котелку, принялась помешивать кашу, чтобы не пристала ко дну.

Вопль оборвался столь же резко, как и прозвучал. Некоторое время было тихо, затем послышались голоса троих мужчин. Лют больше не рвался наружу, сидел подле сестры и изредка поглядывал на дыру в срубе.

— О чем они там говорят? — не выдержав, он подскочил на ноги, сделал пару шагов, но остановился, не посмел выйти.

— Не нашего ума дело, — строго обрубила Мстислава.

Может, ей и было любопытно, самую малость. Но подслушивать чужие разговоры — их разговоры — она не намеревалась.

— Как это не нашего? — шепотом возмутился Лют, вновь подсаживаясь к ней. — Ты княжича спасла! Не какого-то проходимца. Он тебя отблагодарить должен.

— И что? — она покосилась недовольно на брата, который был еще слишком мал, чтобы понять, что у всего в жизни была цена.

— Как — что? — Лют растерянно захлопал длинными ресницами. — У него батька — князь! Да еще какой! Давай расскажем им, кто мы такие, что у нас за беда! Они нам помогут! За батюшку отомстим, домой вернемся...

— Нет, — еще более сурово отрезала Мстислава. — Те, кто предал отца, нынче не последние люди в Новом граде. Никакой князь не станет ссориться с ближниками ради безвестных девки да мальчишки.

— Мы не безвестные! — вскинулся брат. — Я — сын новоградского воеводы Ратмира, а не какой-то... не какой-то щенок!

У Мстислава зачесалась ладонь шлепнуть его по губам, но она сдержалась.

— Князю Ярославу дела нет до новоградского воеводы, который уже четыре зимы как мертв, — нарочно жестким голосом попыталась вразумить брата. — Коли было бы — он бы разобрался, еще когда норманнов из городища прогнал.

— У нас грамотка есть! — глаза Люта загорелись. — Ее князю покажем.

— Забудь про нее, — тихо сказала травница. — Словно никогда и не было.

— Не забуду! — выпалил он зло. — Я сын, я старший в семье! Мне и решать!

Она хотела ответить, да не успела, потому как в сторожку вернулись княжич, его дружинник и пленник.

Один. И трясся он так, словно увидел нечто страшное.

Мстислава сглотнула ком в горле и отвернулась, пряча лицо, на котором проступил гнев на брата.

Четыре зимы! Четыре зимы они скрывались и хранили тайну, учились жить заново, привыкали к новым именам и к тому, что отцовский терем остался в далеком прошлом, и они больше не сын и не дочь славного воеводы, а травница и ее младший брат. Деда Радима едва не убили, когда он увозил их из Нового града в ту страшную ночь, а нынче Лютобор вздумал одним махом перечеркнуть все!

Да их убьют, как только увидят!

Как убили отца, узнавшего о заговоре бояр с норманнами, с северным князем Рюриком...

Невольно Мстислава поежилась и погладила плечи ладонями. Ей казалось, на них до сих пор была кровь того человека, которому она вонзила в спину отцовский нож. Она терла и терла кожу, пока та не покраснела, но такое не под силу было смыть водой.

С тревогой она поглядела на Лютобора, который нарочно от нее отвернулся. Глупый, глупый младший брат... И как его удержать? Тщетно она надеялась сбежать, как только они окажутся на большаке*. С каждым часом их путь становился все опаснее, и с каждым днем они приближались к Новому граду.

Мимо нее, пошатываясь, прошел княжич и тяжело завалился на прежнее место подле сруба. Что бы он ни сотворил снаружи сторожки, ему от этого стало лишь хуже.

Меняя ему повязку, Мстислава даже пожалела, что ей не досталась и искорки дара, которым обладала ее мать. Про нее говорили, что она могла исцелить касанием рук...

Ее же дочь знала лишь, какие бывают травы да как с ними обращаться, от какого недуга какая поможет мазь.

И еще ощущала холод всякий раз, как подле нее оказывался Вечеслав. Ее мать умела видеть, Мстислава же лишь чувствовала, что одной ногой десятник ладожской дружины ступил в Навь*.

— Нам нужно торопиться, — тот самый десятник бесшумно вырос у нее за спиной, и Мстислава вздрогнула.

Что не укрылось от его взгляда.

— Дальше поедем верхом, — прибавил и, помедлив, спросил. — Удержишься в седле?

Ей не хотелось отвечать, и кивком она указала на княжича.

— А он?

Черная тень легла на лицо Вечеслава, и следом за Мстиславой он посмотрел на Крутояра. Тот сидел, устало привалившись к срубу, и казался бледнее первого зимнего снега. Грудь вздымалась при каждом вдохе, которые давались ему с трудом.

— И он, — помрачнев, кивнул десятник. — Должен.

Мстислава медленно подняла на Вячко взгляд. Его светло-лазоревые глаза были прищурены, рыжеватые брови сведены на переносице. Он смотрел на своего княжича с нескрываемой тревогой, и это кольнуло ее в самое сердце, и травница, сердито тряхнув косой, отвернулась.

— Да ты же ранен! — ахнула, впервые заметив, что на лопатке у него была порвана рубаха и проступила кровь.

Казалось, Вячко всерьез подивился.

— Я? — переспросил и попытался повернуть голову, чтобы взглянуть на спину.

— Садись, — твердо велела Мстислава и кивнула на место подле костра.

— Мне не надобно. Так заживет, — отмахнулся десятник. — Лучше за ним присмотри, — и указал на Крутояра.

— Садись, на обоих хватит! — отчего-то разозлившись, недовольно прошипела она.

Диво, но Вячко подчинился и послушно опустился на поваленное бревно. Мстислава потянулась к своим припасам, которые не убирала далеко после того, как занималась раной княжича. Она покачала на руке мешочек с травами, примеряясь. Он порядком оскудел за последние дни, а ведь прошло их немного. В поселении иной раз ей такого хватало на седмицы, здесь же...

К ее матушке за исцелением наведывались люди по нескольку раз за день, та только и успевала, что пополнять запасы.

Невольно Мстислава улыбнулась. Прежде воспоминания о родителях приносили ей только боль, и она зареклась о них думать. Сейчас же помимо боли пришла и светлая грусть.

Пока мысли ее были далеко-далеко, руки привычно исполняли дела. Она помогла Вячко снять отцовскую рубаху, и, пока держала ее в ладонях, показалось, кто-то ласково погладил по щеке. Плеснув немного воды на след от чужого меча, Мстислава оттерла засохшую кровь, чтобы поглядеть, глубокий ли порез. Оказалось, не шибко, и она вздохнула с облегчением. Не придется зашивать!

— Что там? — вопрос Вячко с хрипотцой заставил мурашки россыпью пробежать по ее плечам и рукам.

— Порез неглубокий, — сглотнув, отозвалась Мстислава тихо.

Страшилась, что голос подведет.

— Я же говорил, — хмыкнул кметь.

— Так и руки лишиться можно, — возразила она, совладав с собой, — коли без пригляда раны оставлять.

Вячко повел головой, словно пытался посмотреть на нее сбоку, и застыл. Жилы на его шее напряглись, как и плечо под чуткими пальцами Мстиславы. Она же глядела на его спину — широкую, крепкую, будто высеченную из дуба. Спина воина, что знал тяготы походов, груз брони, боль ратных ран. Спина мужчины, на которого можно было бы опереться.

На смуглой коже, загрубевшей от солнца и ветров, виднелись шрамы и свежие ссадины. Каждый из них говорил о том, через что он прошел.

Пальцы Мстиславы дрогнули, когда коснулись шероховатой кожи возле пореза. Десятник был горячий, живой, сильный... В груди сдавило, будто не хватало воздуха. Смущение переплелось с чем-то еще — неведанным и потому пугающим.

Она внезапно почувствовала, как горит лицо, и резко опустила взгляд. И наткнулась им на потрепанный шнурок на шее, на котором висел оберег Перуна. Конечно же, она узнала Громовое кольцо. Множество раз видела отцовское...

Жар в груди сменился холодом, а ее взгляд застыл, прикипев к знаку Бога-Громовержца. Что-то не ладилось с ним. Из-за него внутри Мстиславы будто закололи тысячи ледяных иголок.

Оказалось, помимо нее на оберег Перуна уставился и притихший Лют. Но тот, еще помня разговоры промеж мужчинами, пока был жив их отец-воевода, быстро сообразил, что не так.

— Отчего ты носишь перуново кольцо на шее? — спросил мальчишка.

Вячко его любопытство не пришлось по нраву. Он сжал челюсть — Мстислава увидела, как напряглись желваки, и невольно потянулся к кольцу рукой.

— А на не поясе? — не унимался Лют, и Мстиша тайком погрозила брату кулаком.

Теплое чувство в груди окончательно сменилось ледяным ужасом, когда она посмотрела на хмурое, решительное лицо Лютобора. Мстиславе захотелось трусливо зажмуриться.

— Оберег отцовский, — скупо отозвался Вячко. — Потому и ношу.

— И у моего отца такой был, — ляпнул глупый мальчишка, и Мстислава взвилась на ноги, толком не понимая, что намеревалась сделать.

Прикрикнуть на брата? Заткнуть ему рот? Вытащить за шиворот из сторожки?..

Крепкая хватка удержала ее на месте. Даже не взглянув на травницу, Вячко сжал ее локоть. Во все глаза он смотрел на нахохлившегося Лютобора.

— Откуда же?

Замерев, Мстислава отчаянно замотала головой. Ладонью она прикрыла рот, чтобы не закричать.

— Он был воеводой в Новом граде, — выпалил Лют одним махом. — Его звали Ратмиром Туровичем. Его подло убили четыре зимы назад, когда была битва с норманнами! Его и нашу матушку, и нас с сестрой хотели, но дед Радим спас, увез прочь!

Тишина навалилась тяжелым грузом.

Мстислава все еще стояла, словно вкопанная, и чувствовала, как внутри что-то крошится. Колени подогнулись, но она удержалась — только стиснула зубы, чтобы не выдать себя. Сердце бухало в груди, будто собиралось вырваться. В голове метались обрывки воспоминаний: отцовская рука, щит, голос матери в последний вечер...

Она медленно отвела ладонь от лица и выдохнула так, будто с воздухом вышла часть ее самой. Смотреть на десятника или княжича было страшно до ужаса.

Их тайны больше не было.

— Что ты болтаешь такое?.. — первым очнулся княжич.

Даже кое-как сдюжил отлепиться от сруба и посмотреть на Люта с недоверчивым прищуром.

— Думай, о чем врешь, — добавил глухо.

Знамо дело, мальчишка тотчас вскинулся. Сперва подскочил к Мстиславе и снял у нее с пояса нож.

— Здесь клеймо стоит кузнеца из Нового града! Он скажет, что я не брешу, рукоять под отцовскую руку делал! Непременно припомнит, — сверкнув глазами, торопливо пояснил княжичу. — А на тебе рубаха его да плащ, — это Лютобор выпалил, обернувшись к Вечеславу. — Да многие его припомнят. И нас, его детей.

Мстислава прикусила краешек губы. Ее разрывали злость и жалость, стоило поглядеть на младшего брата. Она многое отдала бы, чтобы обратить его слова вспять, но было поздно.

— Кто убил вашего отца? — впервые заговорил Вечеслав. — И зачем?

Его голос Вячко прозвучал глухо, почти отрешенно. Он старался не глядеть ни на Лютобора, ни на Мстиславу, и именно это больнее всего полоснуло по ней.

Ее губы дрогнули, но она тут же поджала их. Стиснула руки, как перед ударом — будто могла сдержать то, что кипело внутри.

Лют в беспомощности обернулся на сестру. Он был мальцом тогда и плохо запомнил все, что приключилось. Она сердито мотнула головой, не желая говорить. Удушливый страх липкой волной расползался по телу. Четыре долгих зимы она хранила этот секрет, который стоил жизни ее отцу и матери, а нынче, благодаря болтливому языку Люта, был пущен по ветру, и никто не ведал, к чему это приведет.

Молчание ее было громче любых слов, громче крика. Теперь оба — Крутояр и Вечеслав — вглядывались в ее лицо, а Лютобор, сердито насупившись, переступал с ноги на ногу.

— Как ваши имена? — убедившись, что не услышит ничего связного от травницы, княжич вновь заговорил.

— Я — Лютобор, а она — Мстислава, — тотчас выпалил мальчишка.

Досада вспыхнула на ее лице. Завязать бы братцу болтливый язык узлом.

— От кого вы бежали? — с прежней суровостью спросил Вечеслав. — Кого оставили в Новом граде? Кто убил вашего отца?

Смотрел он почему-то на Мстиславу, а не на ее брата. Почувствовав себя загнанным в ловушку зверьком, она отступила на шаг и скрестила на груди руки.

— Я не стану говорить, — она мотнула головой. — Отца и матушку убили, и...

— Уже поздно молчать, — Вячко покосился на Лютобора.

— В Новом граде зреет заговор, — сказал Крутояр. — Меня пытались убить по приказу Велемира, — он покосился на единственного выжившего главаря, которому им удалось развязать язык. — И коли вы не врете...

— Не врем! — встрянул, перебив, Лют и тут же смутился под тяжелым взглядом княжича и кметя.

—... и коли вы не врете взаправду дети воеводы Ратмира, которого подло убили, стало быть, корни заговора проросли куда глубже, — с трудом договорил Крутояр.

Он замолчал, переводя сбившееся дыхание. Даже от столь малого усилия на лбу у него выступила липкая, холодная испарина. Он смахнул ее рукавом рубахи и вновь поглядела на брата с сестрой.

— Отправимся в Новый град и там поглядим, — сурово припечатал.

— Нет! — вскинулась Мстислава раньше, чем успела подумать. — Мы не вернемся!

— Мстиша! — с укором воскликнул Лют.

— Вернетесь, — одновременно с ним сказал Крутояр. — Воли у тебя больше нет, Мстислава Ратмировна. Не деревенская девка ты из глухого леса, чтобы бродить по тропинкам и жить где вздумается.

С мгновением она вглядывалась в искаженное болью лицо княжича широко распахнутыми глазами. Затем отшатнулась и бросилась прочь из сторожки. Лютобор выскочил за сестрой, и даже Вячко шагнул к дыре в срубе, но остановился, сдержав себя, и повернулся к Крутояру.

— Она боится, — вымолвил негромко и хотел попросить не стращать еще пуще, но княжич сердито сверкнул глазами.

— Пусть боится, — фыркнул он. — Она должна заговорить, а я должен поскорее отправить весть отцу.

Но в тот день они не покинули сторожку. Провели в ней и ночь, чтобы Крутояр немного оправился. Мстислава и Лют вскоре вернулись, но она больше не обмолвилась ни с кем и словом. Молча заварила кипятком травы и подала отвар княжичу, молча вечером занялась густой, наваристой похлебкой, молча улеглась спать возле костра, повернувшись к нему спиной.

Лют, выглядя пристыженным котенком, пытался подступиться к сестре, но единственный, кто удостоился ее улыбки, был щенок Жуг, который понурился вслед за хозяйкой. Словно чуя ее тоску, он всюду ходил за Мстишей хвостиком и даже не подбегал привычно к Вячко, не таскал ему мотки веревки, чтобы с ним поиграли.

Они мало говорили в тот день. Крутояр, утомившись сверх всякой меры, едва притронувшись к каше, погрузился в дремоту и проспал до вечера, а затем, после сытной похлебки, вновь крепко заснул. Лютобора так и подмывало рассказать о том, кем они с сестрой были раньше, в прошлой жизни, но подступиться с этим ему было не к кому.

Сперва он хотел пристать к Вечеславу, и тот даже выслушал его, покивал, когда мальчишка принялся взахлеб болтать про отцовский меч да как его мальцом начали учить им владеть, да как быстро все закончилось. Но стоило Лютобору замолчать, как ладожский десятник пристально заглянул ему в глаза и со строгим укором покачал головой.

— Твоя сестра неспроста молчит. Ты бы подумал, прежде чем каждому встречному сердце раскрывать.

Мальчишка опешил, вылупившись на Вячко во все глаза.

— Но вы же хорошие... — пролепетал растерянно.

— Почем знаешь? — усмехнулся кметь, и Лютобор, устыдившись, замолчал.

А у главаря лиходеев и вовсе не было охоты болтать.

Так и пережили день и ночь. Утром в лагере вышла вода, и Мстислава собралась к ручью.

— Идем, провожу, — сказал Вячко, увидев, что она взяла котелок и бурдюки.

— Боишься, что сбегу? — бросила раздраженно через плечо, и кметь застыл, словно напоролся грудью на камень.

— Прослежу, чтоб никто не обидел, — вымолвил он спокойно, и Мстислава устыдилась.

Рассерженной змеей она шипела на человека, который был добр и к ней, и к ее брату, но удушливый страх, поселившийся в груди, мешал складно мыслить. В невеселом молчании они пересекли полянку перед сторожкой, углубились в лес и спустились к ручью. Утро выдалось стылым и прохладным, но Мстислава даже не чувствовала холода, хотя пальцы покраснели, намертво вцепившись в котелок, который она несла.

Вечеслав шагал рядом с лицом, что напоминало камень. Накануне, когда она осматривала порез на его спине, между ними еще не пролегла глубокая пропасть, как нынче, и Мстислава, кажется, тосковала по вчерашнему утру...

— Спина не болит у тебя? — спросила она и не узнала свой охрипший голос.

Кметь посмотрел на нее, как на чужую, и мотнул головой. Глаза его на мгновение вспыхнули.

— Нет.

Мстислава прикусила язык и подавила вздох. А нечего было шипеть потревоженной змеищей... У ручья она умылась и отчаянно старалась не коситься на Вечеслава, который, скинув сапоги, рубаху и плащ, зашел в ледяную воду по колено и от души принялся поливаться.

— Князь Ярослав... каков он? — не сдержавшись, заговорила вновь, когда кметь уже на бережке обтирался рубахой.

Она многое слышала о нем в ту последнюю зиму в Новом граде.

Вечеслав молчал долго.

— Справедливый, — ответил бы вроде спокойно, но Мстислава, распрямившись, вгляделась повнимательнее в его лицо.

Что-то повисло в воздухе невысказанным. Словно была у дружинника за плечами своя история, которую он не собирался ей рассказывать.

— Коли он так справедлив, отчего же сразу не разобрался, что к чему?

Вячко хлестнул ее взглядом.

— Тебя там не было, — обронил тяжело. — Под стенами твоего города умер мой отец, а войско было так измотано, что у князя все мысли были о людях, которые пошли за ним, чтобы отдать жизни.

Мстислава потупила взор и не увидела, как с досадой поморщился кметь. Он тоже напрасно взъелся на девку...

— У тебя своя правда, — сказал он примирительно, когда они стали подниматься на небольшой пригорок, уходя от ручья. — Но у других — своя.

Она ничего не ответила, лишь кивнула.

У сторожки щенок встретил их радостным тявканьем. Мстислава склонилась и взяла его на руки, прижав к груди.

После трапезы на скорую руку они оседлали лошадей. Главаря лиходеев привязали на длинной веревке к сбруе, чтобы шел на своих. Мстислава и Лютобор забрались вместе на одну лошадь. Ей подсоблял Вячко, и она еще долго ощущала невидимые прикосновения его рук на боках.

Бледный Крутояр противился, но десятник был непреклонен, и потому в седле они также оказались вдвоем.

Они тронулись в путь, уже особо не таясь, и Мстиславе хоть и было любопытно, но спросить она так и не решилась. К вечеру небольшой отряд оказался на большаке, который вел в Новый град. Хватит и нескольких дней, чтобы добраться.

— Заночуем на постоялом дворе, — велел Вечеслав, когда они остановились на небольшой привал.

Он ничего не сказал, но Мстислава невольно покосилась на княжича. Тот продержался в седле весь день молча, ни разу не пожаловался, но и без слов было видно, как худо ему приходилось. Выбора особого у них не было, потому как еще одна ночь в лесу на холодной земле могла хлеще ударить по Крутояру.

— А как же с ним быть? — тихо спросила она и указала на главаря лиходеев.

— Привяжу к дереву, — мрачно хмыкнул кметь.

И не шутил. На постоялый двор они отправились вчетвером, оставив мужика в лесу. С кляпом и связанным по рукам и ногам. Правда, ему выделили теплую безрукавку, чтобы не помер от холода ночью.

— У тебя найдется платок на голову? — подступился Вячко к Мстиславе.

Она сперва вскинула на него удивленный взгляд, а, догадавшись, покраснела.

— Найдется, — ответила едва слышно.

Десятнику было также неловко.

— Ищут двух воинов и травницу с братом, — и потому он задержался, чтобы пояснить. — А на молодых мужа с женой с родней особо глядеть не станут.

— Да, — кивнула она, не зная, куда деть лицо, и, отвернувшись, принялась прятать под убрус длинную девичью косу.

Входить в незнакомое поселение было страшно. Мстислава давно забыла дни, когда белой лебедушкой ступала по Новому граду, и парни сворачивали головы, чтобы поглядеть ей в спину.

За четыре зимы она привыкла к местечку и к избе, в которой они жили, привыкла к жителям, к лесу, который не был и вполовину таким пугающим и темным, как некоторые люди, с которыми ей довелось повстречаться.

Здесь же все было иначе. Поселение находилось на границе двух княжеств, в нем же сходились и расходились торговые пути, пролегал широкий большак, и народу было больше, чем в городище. Именно потому на них особо не глазели. Ну, семья да семья, едут верхом куда-то по своим надобностям. Никому не было до них дела, и вскоре Мстислава выдохнула, принялась с любопытством озираться по сторонам.

На небе горели последние отблески заката, и все встречные прохожие спешили по своим делам. И даже в корчме сперва на них едва взглянули. Стояло жаркое время вечерней трапезы, и все мысли хозяина были о том, как накормить гостей.

Живот громко заурчал, стоило Мстиславе учуять запах горячей, мясной похлебки. Она нервным, рассеянным жестом поправила убрус, который непривычно ощущался на голове, и принялась скользить взглядом по просторному помещению. Она, Лют и княжич остались в дверях, пока Вячко пошел сговариваться с хозяином.

Внутри было тесно. Вдоль закопченных стен тянулись лавки, напротив них — широкие столы, потрепанные временем, щербатые, со множеством сколов и царапин от ножей. Ни одного места не пустовало, люди набились так, что яблоку было негде упасть. Пахло не только сытной похлебкой, но еще чем-то кислым и хмельным. Люди громко говорили, шумно смеялись, кто-то спорил, кто-то кричал, подзывая подавальщиц, которые сбились с ног.

Вечеслав все говорил и говорил с разрумянившейся женщиной, которая заправляла всем в корчме вместе с мужем. Он оборачивался на своих спутников и показывал рукой, а потом вновь принимался жарко о чем-то спорить.

Наконец, он вернулся и довольно сказал.

— Сговорился на одну клеть. Наверху на сене вы устроитесь, — короткий взгляд на Мстиславу и Люта, — а внизу мы. Я посторожу. А теперь идем, похлебаем горяченького.

Им нашлось место за одним из столов, в самом углу просторной горницы. Пришлось потесниться, но травница была рада оказаться подальше от чужих глаз. Во всех, кто сидел на длинных лавках, она видела или людей наместника Велемира, или кого похуже. Все казались ей врагами, а ведь ни кметь, ни княжич не взяли с собой мечей. Лишь ножи.

Чтобы глазели на них поменьше, — так сказал Вячко.

Похлебка оказалась такой же вкусной, как в мечтах Мстиславы. Им на четверых принесли целый котелок и каравай хлеба, и вскоре они уже скребли ложками по дну и доедали последние крошки. Даже княжич зарумянился, держаться стал ровнее. И травница отогрелась, перестала зыркать по сторонам настороженным взглядом. Доев, она выдохнула и расслабленно прислонилась спиной к теплому срубу, сонно моргая. Веки были тяжелыми, глаза — осоловевшими. Хотелось поскорее забраться вместе с Лютом под крышу клети да уснуть.

— Эй, молодые! — и потому, услышав голос хозяйки, которая подошла к их столу, Мстислава подпрыгнула от неожиданности.

Женщина же смотрела то на нее, то на Вячко — и кметю улыбалась куда радостнее. Чуть ли не подмигивала!

— Подарочек на недавнюю свадебку вам приготовила, подыскала закуток токмо для вас, — хозяйка расплылась в широкой, довольной улыбке. — Никто не потревожит, клеть в са-а-амом дальнем уголке.

Мстислава оторопела и метнула на Вечеслава испуганный взгляд. Он сговаривался о другом! Видно, что-то отразилось на ее лице, потому как женщина нахмурилась и посмотрела на нее с укором.

— Эй, молодка, да ты не рада, что ли? Я бы от такого справного мужа ни днем не уходила бы, ни ночью. А по ночам особливо бы стерегла, — и она засмеялась веселым, разбитным смехом и словно ненароком качнула бедрами, задев кметя со спины.

На ее громкий голос многие гости обернулись, принялись присматриваться да прислушиваться. Всем хотелось поглядеть и на чудную молодую жену, и на справного мужа. На них так не глазели, когда они переступили порог, а нынче же Мстислава горящими щеками чувствовала каждый чужой взгляд.

— Благодарю, — Вячко развернулся и спокойно посмотрел на хозяйку. — Не ругайся на мою водимую, она еще молода.

— Да не так уж молода, — фыркнула женщина. — Пусть крепче за тебя держится, не то уведут.

Мстислава прикусила язык, чтобы не ляпнуть, что кметь — не бык, которого можно заманить в чужое стойло, и сердито отвернулась. Стоило хозяйке скрыться, как с лица Вечеслава стекло все благодушие, и оно сделалось жестким, озабоченным.

— Ночью, как все успокоится, поменяемся, — сказал, посмотрев на Люта. — Ляжешь с сестрой.

— Заметят, — тихо возразил Крутояр. — Погляди, они уже головы сворачивают.

И впрямь. На них смотрели куда более пристально. Кто-то посмеивался, кивая на притихшую Мстиславу. Кто-то пихал локтем соседа и жарко шептал тому на ухо скабрезную шутку.

— Приглянулся ты ей, — усмехнулся княжич. — Справный такой муж.

Вечеслав метнул в него мрачный взгляд, но Крутояр, которому впервые за день было тепло, сытно и хорошо, лишь улыбнулся.

— Не ты меня стеречь будешь, а жена тебя, — прибавил он и в ответ получил уже два укоризненных взора.

А вот смотреть на Вячко Мстислава смущалась. Стоило представить, что ночевать им в одной клети. Вдвоем! Девке да парню...

— Уж не украдут меня, — вздохнув, вновь заговорил Крутояр.

На миг ему стало совестно за свое веселье, потому как на лице Вечеслава проступили глубокая досада и недовольство.

— Хоть шорох какой, хоть что — сразу зови, — велел десятник.

— Да что ты, словно мамка сопливой княжны, — фыркнул Крутояр. — Уж переночую без тебя.

Вячко погрузил ему кулаком.

— Погоди, оправишься. Поглядим, кто из нас сопливец, — сказал и заставил себя улыбнуться.

Рассиживаться долго они не стали и вскоре встали из-за стола. Под насмешливые взгляды Вечеслав увел Мстиславу, взяв за запястье. Она не сопротивлялась, только порадовалась, что надела убрус, потому что чувствовала, как алели даже кончики ушей.

Хозяйка сама проводила их в выделенную клеть, то и дело многозначительно поглядывая на травницу, словно были они на провожании молодых после свадебного пира. Едва закрылась дверь, как Мстислава вырвала руку и отошла к дальней стене, смятенная и раздосадованная.

Клеть была совсем небольшой. В самом углу стояли две лавки, служившие постелью: на них были накиданы вперемешку шкуры и тюфяки, набитые соломой. Рядом с ними — небольшой сундук, а на нем лежали лучины, которые Вячко тотчас запалил. Под крышей угадывалось оконце, завешанное бычьим пузырем.

Мстислава чувствовала себя загнанной в клетку. Присутствие чужого мужчины, который не был ей ни родственником, ни женихом, давило и заставляло волноваться. Она старалась не думать о том, что это — позор для нее...

Усевшись на край лавки, она настороженным взглядом следила за каждым движением десятника. Тот тоже маялся, измерял тесную клеть шагами от стены до стены. Из-за назойливости хозяйки у него не получилось даже проводить княжича и Лютобора до их ночлега...

— Ты ложись, — глухо вымолвил он, избегая смотреть на притихшую Мстиславу и кивнул на укрытые шкурами лавки. — Я здесь посплю.

Себе он выделил место возле двери.

— Напрасно мы сказались мужем и женой, — вздохнула она.

— Я уйду, — пообещал Вячко. — Едва улягутся все.

— Не нужно, — поспешно возразила Мстислава, мотнув головой. — Еще подстережет хозяйка справного мужа, — она и сама не ожидала, что улыбнется.

Десятник скупо усмехнулся.

— Лишь бы дома не осерчала твоя невеста, — сперва сказала, а уж после выругала себя, да было поздно.

Вячко взглянул на нее искоса. В неровном свете лучины по ее лицу бежали причудливые тени. Мстиша старательно отворачивалась, словно ей было вовсе не любопытно.

— Меня не ждет дома невеста, — отозвался он, немного выждав.

Она чуть повела бровями, удивившись. Неужто жена?.. Да пора бы! Это она в девках засиделась, другие в эту пору уже по второму нянчат. Сложно было сказать, сколько зим встретил ладожский дружинник. Порой ей казалось, что он молод, не шибко старше ее самой. А порой, когда смотрел из-под насупленных бровей и дергал щекой в усмешке, что очень, очень стар.

— Ну а тебя? — вот чего она никак не ждала, что десятник сам заговорит с нею.

Сперва опешила и не поняла даже.

— Что меня?.. — моргнула удивленно.

— Ты дочка воеводы, коли не обманываете нас. Небось, сызмальства просватана была. Неужто твой жених тебя не искал?

Дрожь пробежала по ее телу, и Мстислава открыла рот, чтобы в судорожном вдохе втянуть воздух. Во рту сделалось сухо-сухо, и она дюжину раз пожалела, что открыла рот, что спросила про невесту...

На мгновение помстилось, что сможет разговорить неулыбчивого, хмурого кметя.

Дура!..

— Искал, — скрипучим голосом отозвалась она, потому что Вячко смотрел на нее и ждал ответа.

Повезло, что не нашел.

Ладожский десятник оказался куда внимательнее, чем она думала. Он заметил и черную тень, опустившуюся на ее лицо, и то, как забегал ее взгляд, и как Мстислава опечалилась тотчас.

— Его убили, да? Норманны? — негромко спросил он.

Лучше бы убили.

— Ты не серчай. Не стоило мне спрашивать, — Вячко виновато развел руками. — Вот потому-то у меня и нет невесты, — попытался ее развеселить. — С вами, девками, складно говорить не умею.

Мстислава невольно улыбнулась, и на правой щеке появилась ямочка.

— Мне молчуны больше по нраву, — сказала она примирительно.

Хватило Станимира с его сладкими, ядовитыми речами. Вечеслав подумал, что ее жениха убили норманны, и так оно и было. Одно отличие — тело его жило, а вот душа давно сгнила. И северные войны приложили к этому руку.

Хотя отец всегда говорил, что здоровый росток сам по себе никогда не сгниет. Стало быть, крылось у Станимира прелое нутро уже очень, очень давно. Жаль, никто из них не сдюжил рассмотреть...

Тряхнув головой, Мстислава осторожно устроилась на лавке, легла щекой на сложенные ладони. Как и обещал, Вечеслав остался на полу подле двери, прислонился к срубу спиной и вытянул ноги. Под правую руку положил нож.

— Возьми шкуру, — долго она так не выдержала.

Лавка была просторной, сама она уместилась на краешке, и за спиной кучей пустовали подстилки. И пока Вячко смотрел на нее, размышляя над простыми словами, Мстислава решительно поднялась и ступила к нему, держа в руках шкуру. И тогда он плавным, слитным движением встал и пошел ей навстречу. Она не стала отдергивать ладонь, и их пальцы соприкоснулись — самыми кончиками.

Его кожа была теплой, и озябшие руки Мстиславы мгновенно согрелись, а по жилам забежала кипучая кровь. Она вскинула блестящий взгляд, чувствуя, как по щекам расползается нечаянный румянец, и увидела, что ладожский десятник смотрит на нее. Пристально, прямо, не отворачиваясь.

Так, как смотреть не должен.

Мстислава отпрыгнула первой. Порывисто отвернулась и ушла на лавку, забилась теперь уже ближе к стене и легла спиной к кметю. Его взгляд жег ей лопатки, она чувствовала его затылком, по которому бегали мурашки, и встрепанной темноволосой макушкой.

Она мыслила, что не уснет, но усталость взяла свое, и сон сморил ее, стоило закрыть глаза.

А утром...

Утром Мстислава проснулась одна. Заботливые руки укрыли ее ночью, а она даже не почувствовала. Сперва она встрепенулась и испугалась, но после услышала голоса во дворе. Вячко говорил громко, но радостно.

Сердце у нее забилось в дюжину раз сильнее, ведь беседовал он не с княжичем Крутояром.

Неужто повстречал кого-то из добрых друзей?..

Ноги не шли из клети, но Мстислава заставила себя. Негоже ей было прятаться, от судьбы еще никому не удавалось сбежать.

Во дворе ладожский десятник и впрямь стоял в кругу незнакомых людей. Они хлопали его по плечам, радостные, улыбчивые, и Мстислава поняла, что они действительно повстречали друзей.

А потом раздался голос.

От которого у нее сердце остановилось.

Который она не слышала бы еще тысячу зим.

Который она проклинала.

— Мстишенька! Любушка моя! — и ей в ноги бросился Станимир. — Невестушка!