Бывшие. Любовь, удар, нокаут

«Сдохну первым»

Тимур, 27

Когда мы остаемся наедине, Гриша еще пару минут смотрит в окно. Я не против. По правде говоря, даже рад. Разговор нам предстоит сложный, но моя радость с ним едва ли связана. Я просто не хочу разговаривать; я просто хочу, чтобы этого не было. Ну, или мне нужно время. Хотя зачем?

Ребенок.

Охуеть, конечно, но я ей не отец. И мне это все неинтересно.

Со злостью и упорством отковыриваю круглое, пластиковое колечко от бутылки.

Я ей не отец! И эта ситуация меня раздражает.

Горечь разливается по языку, когда Гриша поворачивается и издает тихий смешок.

— Дочь, значит.

Морщусь. Что ответить? Ничего. И я выбираю ничего не говорить, смысл какой?

В этом нет никакого смысла…

Накатывает. По спине пробегают мурашки, а в груди разверзает гребаная яма, куда вот-вот полетит все мое деланное спокойствие.

Ушки…

Почему-то вспоминаю тупые ушки на башке этой мелкой.

Твоей мелкой.

Сука…

— Ты уже придумал план, — цежу сквозь зубы, упорно глядя на горлышко, с которого ни в какую не хочет слезать это глупое колечко, — Я же тебя знаю.

— Придумал, но у всего есть свои нюансы.

— Ну?

Гриша кивает, потом подходит к столу, отодвигает стул и садится напротив. Он поджигает сигарету. Я бросаю на нее взгляд с завистью, даже жадностью. Хмыкает. Толкает ко мне пачку, но я мотаю головой и снова смотрю на свои грубые, неотесанные пальцы.

— Не хочу.

— Как знаешь. Итак. Первое, что мы можем сделать — это забрать ребенка.

Чего, блядь?!

Резко вскидываю взгляд, хмурюсь. Если честно, только одна такая мысль приносит мне дикий дискомфорт. Накрывает дебильной злостью — какого хера он несет?!

— Куда забрать?! — тупо переспрашиваю.

Гриша хмыкает и жмет плечами, при этом смотрит на меня подозрительно. Слишком как-то… сука, пристально.

Чего?!

— Себе. В смысле… так будет гораздо проще, Тим. Вывернем ситуацию так, что Маша твоя от говна захлебнется. Сделать из кого-то, кого-то с низкой, социальной ответственность довольно просто. Для этого не нужно быть гением, да и потом. У тебя гораздо больше возможностей, ты можешь дать дочери больше, чем твоя бывшая. Скажем… — он отгибает уголки губ вниз, — Чем больше правды будет в истории, тем проще. Ты ничего не знал о ребенке, теперь ты знаешь, а она — шлюха и…

В последний момент сдерживаюсь, чтобы не лупануть по столу кулаком. Конечно, он все равно подпрыгивает — задеваю коленями, когда резко подаюсь вперед.

Гриша тут же смолкает.

Спокойно…

Тихо, блядь! Разошелся. Совсем уже поехал, да? Вдогонку? Тормози!

Шумно выдыхаю. Дальше рычу все равно! Твою мать! Но спокойствие мне только снится…

— Ты че предлагаешь мне?! Совсем охуел?

— Это выход.

— Это ни хрена не выход.

— А чего ты так нервничаешь?

Ты… больной?!

Дергаю головой.

— Почему я нервничаю?! Ты за кого меня принимаешь тут?! Да, возможно, у меня морали мало, но я не урод. Она никогда не была шлюхой и сейчас, уверен, она тоже не шлюха. Ты хочешь извалять ее в дерьме за мои ошибки?! Я на это не пойду.

Гриша не отвечает. Он чуть склоняет голову вбок, делает затяжку.

Я беру себя в руки. Отклоняюсь обратно к столу, снова возвращаюсь к своему охренеть насколько интересному занятию.

— Она воспитывала дочь и делала для этого все, что могла. Тут я приду и такой: знаешь, дорогая? Отсоси. Я ее забираю. Нет. Это не вариант.

Недолгая тишина слишком сильно нервирует. Я чувствую все тот же убогий, пристально-странный взгляд, тру шею. Потом вспотевшие ладони о бедра: да че ты уставился?! Черт старый…

— Ладно. Тогда есть еще одна дорога.

— Если не в страну Дебилизма, то я слушаю.

— Ну… это как посмотреть.

Да с-с-сука!

— Говори уже!

— Мы скажем всем, что вы женаты.

На мгновение застываю. А может быть, прошло больше времени — я без понятия. Ты просто теряешься окончательно, а в башке твоей мысли в стороны разбегаются, точно тараканы.

Шутим?

Наконец-то издаю смешок. Ну да. Разумеется, это тупая шутка.

Начинаю смеяться, откидываю даже голову назад, хотя внутри весь вибрирую от волнения.

— Женаты? — выдыхаю, киваю пару раз, — Ха! Это прям гениальная шутка. Же-на-ты.

Гриша даже не улыбается. Он продолжает меня изучать, как под микроскопом, и лишь когда затихаю — говорит.

— Ты считаешь, что я буду шутить в такой ситуации? И в целом. Ты часто слышал от меня юмор?

Нет, нечасто. Более того, Гриша даже улыбается редко. Он вообще… ай, нет. Это здесь ни при чем вообще!

Резко хмурюсь, еще пару мгновений молчу, а потом… происходит сразу две вещи. Первая: колечко соскальзывает с бутылки и оказывается в моих потных пальцах. Второе: я взрываюсь.

— Ты че несешь?! Какой женаты?! Да я видеть ее не могу! И вообще! Как ты себе это представляешь?! Это невозможно и…

— Организационные моменты я решу сам, за это ты не переживай.

Ни один мускул не дрогнул…

— Как ты себе это представляешь?! — уточняю тихо, колечко острыми концами впивается в кожу.

Гриша откидывается на спинку стула и жмет плечами.

— У вас дерьмовая история, Тим. Фотки удалили, но люди помнят. Даже если об этом не говорят. Знаешь, чему я научился в своей жизни?

— Не ссать против ветра?

— Это само собой, мой дорогой, но я сейчас о более глобальных вещах.

— И чему же?

— Что любое, даже самое вонючее дерьмо, можно использовать себе во благо. Так или иначе…

Хмурюсь.

— Че?!

— У вас дерьмовая история, которую никто не забыл. Мы ее используем, Аксаков.

— Как ты хочешь использовать? — голос ломается.

Я отвожу глаза. Внутри снова то чувство, которое я не хочу помнить. А потом ярость… сжимаю колечко так сильно, что, наверно, пойдет кровь, а мне плевать. Я смотрю на Гришу.

— Как можно использовать все это, чтобы нам поверили?! Или, по-твоему, каждая мечтает выйти замуж…

— Мы скажем, что снимки — лажа.

Нет…

Я веду головой. Мы скрещиваемся взглядами, и Гриша не собирается уступать. Он отвечает прямо и холодно.

— После того как тебя пытались очернить, вы с Марией решили, что для сохранения отношений нужно сделать их секретными.

— Секретными, прости?

— Секретными, прощаю. Эта херь сейчас популярна, мол, скрывать свою семью от досужих глаз, беречь ее.

— Попахивает бредом.

— Почему? Многие популярные люди не говорят на тему личных отношений. Ты сам никогда не говорил о личных отношениях.

— Все знают, что я встречаюсь с Лидой.

— И всем точно так же известно, что ты — мой парень. Лида — моя дочь. Сложилось, да?

Типа того. Прищуриваюсь, Гриша вздыхает и отводит взгляд в ночное небо.

— Она, конечно, будет психовать, но, в конце концов, поймет, что так будет лучше.

— Она? Поймет? Похоже, юмор — это действительно не для тебя.

— У нее не будет выбора, — Гриша чуть повышает голос и давит взглядом, возвращенным ко мне, — Она — ваша подруга. Скажем, что еще и крестная вашей дочери для пущей убедительности. Вы не целовались на публике, вы не отвечали на вопросы журналистов. Прямо. Вечно загадки да заигрывания…

Он меня виноватит?! Серьезно?!

— Ты сам так просил!

— Да, я в курсе, и видишь, как сложилось?

Щурюсь. Гриша снова жмет плечами.

— Лида помогала вам.

— У меня были и другие женщины.

— И об этом знаешь только ты и твои шлюхи. Шлюхи за бабки будут молчать, особенно если не хотят проблем. Со мной проблем они не захотят, уж поверь. У нас с ними договор.

Фу.

Морщусь, а он впервые усмехается.

— И не морщись. У меня таких резвых парней целый зал. Нужно объяснять, что сексуальные скандалы плохо сказываются на репутации?

— Нет, спасибо. Я сейчас нахожусь внутри одного из них…

Как и семь лет назад.

— Вы по молодости — дураки. Вы и сейчас звезд с неба не хватаете, конечно…

— Ох, пошел ты, — выдыхаю, откидываюсь на спинку стула и тру глаза.

Гриша молчит.

Дым бьет в ноздри. Нет, хер с ним. Выкурю одну.

Достаю сигарету, поджигаю ее. С ними проще…

— Окей. Допустим. Мы всем скажем, ты даже организуешь это дерьмо, но как ты объяснишь перформанс на пресс-конференции?

— Девчонка с характером, вся в отца. Решила подкинуть свинью.

— Ну да…

— Поверь. Дочери и не на такое способны порой, это рабочая версия. Твой ребенок захотел внимания, он не понимает, почему папа его скрывает. Вот и все…

Пиздец бред.

Откидываю голову назад. Дым выходит через ноздри.

По столу шаркает пепельница. Гриша тушит сигарету и хмыкает.

— В любом случае думай, Аксаков. Ты можешь и с этим вариантом послать меня к черту, но о Европе забудь. Твоя репутация этого не переживет, и я больше вкладываться в тебя не стану.

— Ага…

— Без «ага», — его голос становится жестче, я поднимаю глаза — взгляд тоже, — Твои победы уже не окупают твое дерьмо, дорогой. Я заебался. Конечно, ты можешь сидеть и жалеть себя, гнуть пальцы, послать — дело твое. Только имей кое-что в виду: я вложил в тебя очень много ресурса…

— Я уже с горкой вернул тебе твои дивиденды и…

Жесткий удар сбивает на полуслове. Гриша двигается ближе и рычит тихо, глядя на меня исподлобья.

— Я решу, когда ты отобьешь мои вложения. Понял?!

Понял, сука…

— У тебя контракт.

Знаю!

— Если ты обломишь мне Европу, Аксаков… я обломаю тебя здесь. Отниму все, что дал! Услышал?! Будешь драться в пивнушках за копьё, а потом станешь каким-нибудь тренером в обшарпанной дыре. Клянусь, сука! Я тебя по полной поимею, и ты свалишься со своего небосклона так, что потом не соберешься!

— Не надо мне угрожать, — цежу сквозь зубы.

Кислород накаляется. Такое ощущение, что еще одно мгновение, и мы сорвемся с места и устроим месилово — такое возможно. Точнее, разумеется, было бы возможно, если бы ему было, как мне.

В Грише много мудрости. И спокойствия… теперь.

Он вздыхает, первым отводит взгляд, а потом и вовсе встает со стула. Дальше голос ровный, тихий. Спокойный.

— С Лидой я поговорю сам, а ты, Тим, решай. Либо Машку свою бросай в огонь, либо свои принципы «никогда не женюсь». Твой выбор. Мне по хер, каким он будет, но решать нужно сейчас. Тянуть нельзя.

— Мм...

— У тебя есть час, а у всех нас есть ночь, чтобы выработать стратегию. Не трахай мозг. Просто сделай, что должен сделать.

Больше он ничего не говорит. Покидает комнату, оставляя меня одного.

Внутри — пожар. Чтобы ничего не сломать, я прикладываюсь лбом о стол.

Дыши.

Вспоминай, как дышать!

Ведь я горю. От злости, ненависти. От необходимости снова… быть в этом состоянии. Быть в ней…

Сука…

Но самое убогое в другом. Я чувствую не только весь этот потрясающий набор деструктивных эмоций, о нет… есть кое-что еще. Только я сдохну первым! Раньше, чем позволю себе даже про себя в этом признаться…