Бывшие. Любовь, удар, нокаут

«Понимаешь, о чем я?»

Тимур, сейчас

Я просыпаюсь от пары толчков в плечо, резко подскакиваю и сажусь. Передо мной стоит Гриша, подняв снисходительно брови.

Смотрим друг на друга, наверно, секунд десять. Потом он усмехается, вздыхает и поворачивается от дивана к своему столу, попутно снимая куртку и бросая «шутку».

— Надеюсь, у тебя в штанах железная труба, и ты не так сильно рад меня видеть, потому что, если что, я натурал.

Очень, блядь, смешно.

Морщусь, но беру подушку и прикрываю ей остаток отвратительного сна, от которого и на душе темно, и поджилки трясутся.

Что мне снилось? Обсуждать это не собираюсь. Не желаю, можно сказать. Хотя, думаю, догадаться несложно. Это, в конце-то концов, не высшая математика, а простая жизнь.

Ха! Простая…

Убогая, я бы сказал. Такая, в которой ты знаешь, что потом будет плохо, но все равно срываешься и падаешь на самое дно…

Ничего вчера не было. Очевидно. Мы ведь были на трассе, но… положа руку на сердце, в тот момент мне было насрать. Может быть, и зашло дальше. Ха! Вот это статейка получилась бы, конечно… сорвись я окончательно. Подумать только! Не промчись мимо тупая тачка, набитая озорными малолетками, был бы полный провал по всем фронтам, но они проехали.

Они побибикали.

Они поулюлюкали.

И я пришел в себя; и я от нее оторвался… а вкус губ чувствую до сих пор. Сколько раз я принял душ, чтобы не ощущать ее запаха? Сложно сказать. А что просто сказать? В этой ситуации ничего, естественно, но вот вам унизительный факт. Я как подросток дрочил на белые стены общей душевой, пока ее представлял, ведь даже колотить грушу — не сработало; ничего не работало вообще!

Она, она, она…

Она! Сука!

И я ее, как итог, ненавижу еще сильнее. И больно мне в разы сильнее… как тогда примерно. Нет, еще хуже. Может быть, после срыва всегда еще хуже…

— Я не буду спрашивать, что тебе снилось… — протягивает Гриша, присаживаясь в свое кресло, — И нет. Не из-за того, что я, как отец, деталей просто не переживу…

Бросаю на него взгляд. Он на меня смотрит многозначительно, будто побывал в моей башке. Вполне вероятно, проник в мой сон. Ну, судя по всему, и мне стыдно.

Перевожу глаза в пол. Краснею, как гребаная девка, но молчу. У нас с Гришей… странные отношения. Наверно, если бы кто-то меня спросил, я бы ответил, что такие отношения представлял, представляя отношения между отцом и сыном. По крайней мере, они на них максимально похожи из максимального, докуда я дотянуться могу.

Гриша бывает жестким. Он никогда с тобой не цацкается и не дует тебе в задницу, даже если ты — один, если не самый, его успешный проект.

Грише похуй.

Он руководствуется простым правилом: в этом зале все имеют равные условия. Мне кажется, так он тоже нас тренирует, а может быть, даже защищает от короны на башке. Чтобы потом потолок не чинить и бла-бла-бла. В прямом и переносном смыслах.

Но это не суть.

Суть в том, что Гриша мне, как отец, и мне перед ним стыдно.

Думается, он прекрасно понимает, что между нами с Лидой… все не так сказочно, как она любит говорить. У каждого из нас свои цели. Это любовь? Лучше бы была, ведь я здесь спокоен. Она? Нет, но не из-за меня, разумеется, и я это знаю. Я на все согласен. Внутри «нас» мне комфортно, и я согласен; Лида? Думаю, тоже.

Сейчас, обдумывая этот вопрос, в голову приходит потрясающее слово: партнерство. Вот… вот оно! Мы с ней партнеры, которые говорят друг другу вместо «сделка заключена» «я тебя люблю», и каждый знает, что есть внутри этого слова, а чего там нет. Уважение? Договоренности? Спокойствие? Да. Бури, сломанной крыши, дичайшей тяги? Нет. Я не люблю ее так, как любил Машу.

Как люблю Машу…

Черт бы ее побрал…

А лучше бы все было наоборот, ведь без Лиды я спокойно пойду дальше, о чем мы оба, опять же, прекрасно осведомлены. А без Маши?..я не могу спокойно жить, и это аксиома.

— Вас с Марией не было в Опиуме вчера, — перебивает тишину Гриша.

Я вздыхаю.

— Ну да. Не было.

— Не хочешь объяснить? Почему так?

Не хочу, блядь. Я хочу об этом забыть.

Тру лицо ладонями подольше. Понять бы, а что мне говорить, собственно? Но я не знаю. Гриша знает.

Он откидывается на спинку своего кресла (судя по его скрипу, так как я по-прежнему трушу посмотреть на своего собственного тренера), издает смешок.

— Давай разберемся, окей?

Очень бы хотелось… попробуй, че. Давай. Вдруг у тебя получится понять, что за хрень происходит и почему?..

— Ты живешь в моем спортивном зале…

— Я не живу в зале, — бубню, морщусь.

Грише похер.

— Хотя ты обещал, что так больше не будет получаться…

Он прав. Обещал. Гриша меня уже здесь ловил, потому что, собственно, здесь я и обитал все это время. Нет, ну а где мне быть-то еще?! Мою квартиру оккупировали, я туда зайти не решусь. Другой у меня нет. Может быть, стоило бы прикупить, конечно…

— …уже этого хватит, чтобы понять: отношения с Марией складываются не очень хорошо. Я прав?

Ты чертовски прав, твою мать. Я убить ее хочу. И трахнуть. Чего там больше? Сам не понимаю. Пополам как будто бы. Ровно посередине. Даже сейчас, когда ее нет рядом, я в этой середине, как на американских горках. Застрял в капсуле и мотает меня вниз-вверх, вниз-вверх.

Пиздец.

Аж тошнит уже…

— Судя по молчанию, я прав. Тим, мы с тобой давно работаем, поэтому я не понимаю, какого хуя происходит. Мария подписала контракт. Если она показывает свой характер, ей надо напомнить, что…

Что. Ее. Можно. Наказать.

Нет!

Резко перевожу голову и выпаливаю-вырычиваю.

— Никаких наказаний, блядь!

Гриша застывает.

На мгновение я сам застываю — очень зло как-то вышло. Сука…

Придурок…

Прикрываю глаза, выдыхаю, как меня учили. Откуда это все?! Откуда?! Я уже давно ровный. Я ровный! Я с этим со всем справился! Я научился вести себя адекватно!

ОТ-КУ-ДА?!

Да знаю я… откуда, к чему эта комедия?..

Успокойся.

Помнишь?

Вдох-выдох; как учил мастер — вдох-выдох, концентрация. Отпускай…

— Моя вина, — говорю уже тихо, на этот раз спокойно, — Маша подготовилась, и она была идеальная. Это я накосячил. Я не повез.

Гриша молчит слишком долго. Поднимаю глаза, чтобы понять, какого хрена он это делает? И проседаю. Вновь.

Судя по взгляду, что-то я опять не так сказал. Что?..не понимаю.

А потом, как понимаю…

Бле-а-а-а…

«Она была идеальна…» — замечательно! Блеск! Красавчик, твою мать…

— Почему? Могу узнать? — спрашивает тихо, словно ничего не было.

Но оно было, и мы поняли и услышали.

Есть смысл притворяться тогда? Нет. Хотя бы из уважения — нет.

Сцепляю руки в молитву, а пальцы будто сломать хочу — хороша же молитва, однако…

Хмурюсь.

Голос падает до тихого шепота.

— Я не смог ее туда отвести. Стоял у входа в клуб, осознавал, представлял…

— Золотов…

— Да! — опять зажигаюсь и снова смотрю ему в глаза, но на этот раз с претензией, — На кой хрен нам надо было идти именно туда?! В этот гребаный бордель! К этому конченому психопату!

Гриша склоняет голову вбок.

— Вы из разных тусовок, Тим. Если ты намекаешь, что я тебя так подставил…

— Я не на это намекаю!

А по тому, как голос напрягается и сердце в груди бух-бух-бух — да.

— На что тогда? — спокойно отвечает он, покручивая в руках свой золотой Паркер, который ему подарила Лида.

Опять стыдно.

Опять увожу глаза перед собой.

— Я просто не понимаю, зачем туда, если в столице очень много клубов…

— Потому что там крутятся люди, которые нам были нужны. Еще вопросы?

— Он мудак, Гриша. И ты это знаешь. Твою мать, об этом все знают!

— И вы крутитесь в разных тусовках, Тимур.

— Когда ему это мешало?!

Начинаю распаляться вновь. Нет, ты это серьезно?! Серьезно?!

Подаюсь вперед. Вперился в Гришу, как в своего врага заклятого — он тоже начинает злиться.

Молчим.

Воюем.

А мне мало…

— Ему абсолютно насрать, кто из какой тусовки. Он не только в своем футбольном мирке делает, че он хочет и когда он хочет. Он…

— А за твоей спиной че?! Никого нет, что ли?!

Вот он. Не выдержал…

Гриша зеркалит: резко подался вперед и тоже зарычал. Кажется, я своими припадками довел его до ручки, однако… извините! Как говорится. Минуточку! Он своим детям строго настрого запретил даже заикаться о Золотовых в его доме! Сказал: узнаю, что вас видели рядом — пожалеете! И ясно почему.

Даня Золотов действительно очень плохой человек. Очень! И он неадекватен.

— Своей семьей ты рисковать, однако, не готов, — напоминаю.

Гриша бесится только сильнее.

— Я еще раз тебя спрашиваю: тебя прикрыть некому?!

— Ты бы прикрыл меня, забей я его там до смерти?! М?! А я был к этому готов, — рычу без стеснения, — Клянусь, сука. Я бы ему его блондинистую башку проломил и с удовольствием сыграл ей в его обожаемый футбол. И БЫЛ БЫ ПРОСТО НАПАДАЮЩИМ, СУКА, МЕЧТЫ! Потому что… подойди он к ней хотя бы на шаг, хотя бы взглядом бы коснулся! Гриша, я бы его убил.

Хлоп.

Бах!

Бух!

Вот и истина. Вот и правда.

Я тяжело дышу, Гриша на меня просто смотрит. Пытаюсь заметить злость или разочарование? Ведь… ну, посудите сами. Как же так? Ты охерел? С моей дочерью встречаешься, а тебя вот так вот в разные стороны ОТ ДРУГОЙ! Ты аж пенишься весь, как бешеный пес! Я тебя спрашиваю! Охренел?!

Но он молчит.

А я дохожу до последней точки…

— Я не могу… — говорю хрипло, тихо, отвожу глаза, а потом и вовсе закрываю их руками, зарываясь в волосах своими пальцами, — Не могу быть с ней рядом. Мне башню срывает, я себя не контролирую. Снова. Меня бросает в дерьмо — снова! И я ничего не могу с этим сделать, Гриша.

— Мы созрели для этого разговора? Наконец-то. Просто я думал, что дольше будешь отрицать…

Усмехаюсь горько.

Как тут будешь отрицать?

Я думал, что справился. С ней, с собой. С ней во мне. А что по итогу? Пока делал вид, что Маши не существует, пока даже имя ее про себя боялся произнести, она во мне продолжала расти! Еще глубже-глубже-глубже. Еще сильнее… корнями своими оплетая мою душу… цвела внутри. И вот! Как огромному дубу из какого-нибудь мира фэнтези, ей во мне тесно стало! Как в банке стеклянной! И один взгляд, одна встреча — ба-а-а-ах! Я разлетелся на куски, и все чувства мои яркими всполохами наружу.

Провал по всем фронтам.

Теперь из меня буйным цветом лезет все то, что я сублимировал и подавлял. И нет тут кнопки «стоп», они ведь все сорваны…

— Когда ты скажешь ей правду, Тимур? — тихо спрашивает Гриша.

Губ касается еще одна кривая, горькая ухмылка.

— Какой в этом теперь смысл?

— А какой смысл молчать?

Пауза.

Он тяжело вздыхает, но через мгновение задумчиво продолжает тему, которую я ненавижу — правду.

— Я мог понять, почему ты не поехал за ней тогда. Знаешь? Наверно, это даже было благородно… опять же, тогда. Сейчас? Ты ведешь себя просто глупо. Понимаешь же?

— А ты понимаешь, что уже поздно? — отнимаю руки от лица, перевожу на него раненый взгляд и жму плечами, — Семь лет прошло. Мы стали другими. От нас былых ничего не осталось уже. И тут я. Здрасте…

— У вас есть ребенок.

— Который меня не знает.

— И кто в этом виноват?

Поджимаю губы. Тут парировать мне нечем. Я в этом виноват. Я один. Даже язык не повернется обвинить ее. Родила ведь! Родила без меня! Но проблема ведь и не в этом совсем…

Я ненавижу ее за вранье тупое. За то, что тогда, зная меня, она не дала мне и слова, блядь, сказать! А потом соврала. А потом отрубила меня окончательно…

— Я говорил, что тоже расставался с Ольгой, когда мне было что-то вроде девятнадцати?

Что?

Забываю обо всем, резко возвращаю внимание на Гришу. Глаза, наверно, по пять копеек точно! Ведь…

Я хорошо знаю семью Гриши.

Я знаком с его братьями, с его сестрой, с его мамой. Разумеется, я знаю и его детей. Олег — старший сын, которому сейчас около тридцати, хоть и не пошел по стопам отца, все равно оказался… ну, недалеко. Скажем так. Он служит в полиции; занимает высокую должность. Старший следователь по особо важным делам, кажется? Олег — первый сын Гриши, и мы с ним… ну да, ладим очень неплохо. Он женат. У него трое детей, младшему сейчас около двух лет.

Есть еще один ребенок — поздний. И с Артуром мы, кстати, намного более в теплых отношениях.

Ему сейчас одиннадцать.

Я люблю этого ребенка. Наверно, это единственный ребенок, к которому я отношусь хорошо. Мы часто играем, говорим. И вы, наверно, спросите, а почему так? Ну, почему? В смысле… как ты смог так глубоко проникнуть в семью своего тренера? И почему, собственно, он тебе не морду колотит, а говорит с тобой сейчас? Нормально?

Все просто…

Пять лет назад жена Гриши Ольга возвращалась домой из аэропорта. Она встречала их дочь — Лиду, которая прилетела после половины второго курса домой. И они попали в аварию. На заснеженной трассе машину просто занесло. Лида говорит, что она почти ничего не помнит из того, что там случилось, но авария была страшная. В салоне с ними был еще маленький Артур, и последнее, о чем переживала Ольга: вынеси его из машины. Вдруг она взорвется?

Лида себя за это так и не простила. Она ведь вынесла, и она поступила правильно, но… пока она отходила на безопасное расстояние с братом, машина действительно загорелась. Ольга не выжила.

Тут не получится никакие доводы использовать. Правда. И тот факт, что Ольга уже умерла на тот момент, когда ее внедорожник начал гореть, не поможет. И тот факт, что Лида не километр от машины преодолела, а всего лишь метров пятнадцать, когда это случилось. И что она бы не помогла.

Она ничего не могла сделать.

Нет, не помогает…

Думаю, поэтому Лида так вцепилась в меня. Во-первых, я ее поддерживал, потому что за год до этого ужаса, моя мама тоже умерла. У нее случился сердечный приступ. Я понимал, как это больно, поэтому старался быть рядом и на подхвате.

Во-вторых, я был на подхвате везде, где надо было быть — хлоп! А Аксаков уже там.

Буквально жил с Артуром, заботился о нем, водил его в садик. Кормил. Ухаживал. Научился, блядь, всему просто! Даже тому, как обезопасить свою квартиру подручными средствами.

Гриша был совсем плох…

Он пил. Забросил бизнес. Ну… и далее по списку. Все! Если быть честнее и точнее.

Полтора года все было очень тяжело. Откровенно херово. Контора чуть не разорилась, зал чуть не ушел с молотка, семья чуть не развалилась окончательно. Благо Гриша взял себя в руки. Нет, мы, конечно, с Олегом и парой друзей Гриши здорово вытягивали, но это все равно было не то.

Это был не Гриша.

Да-а-а… хорошо, что он взял себя в руки.

Ну, и в-третьих, но по важности в призме наших с Лидой отношений, наверно, в-самых-главных: я — ее способ заслужить уважение отца. Точнее… его прощение.

Лида никогда не озвучивала этого вслух, но я, как мне кажется, все правильно чувствую. Она… как бы это сказать? Как будто бы не только винит себя за ту аварию и смерть матери, но и думает, что Гриша тоже ее винит.

Я знаю, что это не так.

Может быть, даже она сама это знает, только, как и у меня, у Лиды проблемы с признанием правды. Она ее замуровала куда-то глубоко-глубоко в себя и не дает ей раскрыться. Почему? Без понятия. Возможно, ей так страшнее и хуже. А может быть, так она себя просто не прощает? Я без понятия, но мы имеем то, что имеем. Я для Лиды больше проект. На этапе трагедии я мелькал рядом, потом? Тоже был рядом, но мы начали разговаривать. Так и закрутилось, а она, наверно, в какой-то момент решила, видя, что ее отец очень много ставит на меня, а я, дурак такой, во многом проебываюсь, что тоже, будем честными, правда. После того как Маша уехала, мне так насрать на все стало… какие-то вершины? Высоты? Стремления? Все вылетело в трубу вместе с ней. Поэтому где меня тащили и вытягивали — там срабатывало, а где надо было шевелиться самому — нет. Гриша много меня ругал, качал головой по-отцовски, журил, но ничего не помогало. Возможно, однажды он поделился своими мыслями с Лидой, а тут — бах! И все сработало.

Перспективный чувак, который тратит огромную долю своего потенциала на хрень — это почти пособие для тех, кто хочет доказать что-то своему отцу! Почти трамплин! Так что… наверно, именно так наши отношения приобрели свой очень значимый процент «дела», и именно поэтому даже сейчас она согласилась разыграть этот фарс. Разве Маша бы согласилась? Нет, ни за что…

Почему я опять думаю о Маше?..

А когда ты теперь о ней не думаешь?

Вообще. Не. Думаешь? Теперь! Ха! Шутник…

— И не смотри на меня так… — продолжает со смешком Гриша, — Мы все там были. В молодости дурной. Все совершали ошибки…

— Хочешь, чтобы я поверил, что ты предал свою любимую жену?

— Ну ты ведь любишь свою Машу, но тоже там был. Понимаешь.

Гадко.

Поджимаю губы, сказать-то нечего! Гриша тихо смеется пока…

— Ох, Тимур… конечно, я знаю. Во-первых, вижу. Во-вторых, по своему опыту узнаю.

— Я не…

— Пожалуйста, давай только без этого, хорошо? Мы достаточно близки, чтобы ты меня не оскорблял враньем.

Снова ответить мне нечего. Только киваю…

Гриша вздыхает и переводит взгляд в окно.

— Да… был я там. Только с оговорочкой, но был. Оля узнала. Ушла от меня. Она ведь тоже не сказала мне про Олега, и я его случайно увидел. Вообще случайно! А потом и ее увидел, и все. И понял.

— Что?

Помолчав недолго, Гриша снова смотрит на меня и жмет плечами.

— Да то же самое, что ты понял. Что Ольга для меня единственная женщина, ради которой я хочу что-то делать и буду это делать.

Повисает пауза.

Гриша поднимается из-за стола, берет сигареты, зажигает одну. Отходит. Я замер. Разговор этот неплохой, но он безоговорочно тяжелый, потому что… этого нет на повестке, но это очевидно. Сегодня заканчивается очень важный этап, ведь так, как было, уже не будет. Я это знаю. Он подавно. Но нет давления… что хорошо. Мы просто тихо прощаемся…

— Неприятно, однако… — усмехается он, стоя ко мне спиной, — Но я знал, что так будет. Вы с Лидой в какой-то момент соединились, и я тебе благодарен за то, что ты ее вытянул. Даже за то, что ты позволил ей с тобой делать. Все эти… управленческие эксперименты, хах…

— Она делала правильные шаги…

— Да, согласен, — искренне говорит он, потом делает затяжку и кивает пару раз, — Но у нее все еще нет никакого опыта, и она все еще все свои правильные шаги, ровно по учебнику, пытается приложить на жизнь и на людей. Так это не работает. Увы. Люди — не параграфы.

— Тоже, полагаю, увы?

Гриша усмехается и переводит на меня взгляд.

— Если мы говорим о тебе? Черт возьми, совершенно точно!

Я смеюсь в ответ. Больно, конечно, но я улыбаюсь… а потом тихо спрашиваю.

— Как все будет?

— Ну… во-первых. Я не знаю, что произошло вчера между вами с Марией, но надеюсь, что воспитал тебя достойным человеком, Тим. Рассчитываю, что больше ничего не произойдет до того момента, пока ты не поговоришь с Лидой. Знаю. Она может быть резкой, грубой, но… моя дочь не заслуживает такого отношения. Она неплохой человек на самом-то деле…

— Я в курсе.

— Хотя кровушки она тебе попила много…

— Я у нее тоже. Мы квиты.

— Ну да… столько раз срывать ей планы? — улыбается он, — Надеюсь, конечно, это послужит ей уроком.

— Думаю, хуже меня нет никого.

— Не льсти себе. Я в твоем возрасте был хуже.

Спорить не буду. Не знаю. Гриша вздыхает, потом тушит сигарету в пепельнице и поднимает глаза.

— Нам придется расстаться, Тимур. Она моя дочь, и… теперь ты на все сто процентов можешь понять, что значит, быть отцом.

Ну конечно.

— Мы с тобой в разных ситуациях.

— Да брось…

— А что? Разве нет? Твои дети тебя любят.

— И твоя тебя любит. Уже. Она смотрит на тебя, как на Бога…

— Но я этого не заслуживаю.

— Согласен. Пока. У тебя есть все шансы заслужить, мой дорогой. Не ныть, не жалеть себя, а раскрыться перед собственным ребенком. Не бойся. Она тебя не покусает… ну, наверно.

С губ срывается смешок, но на душе тяжело и гадко. Я опускаю глаза в пол, хмурюсь. Гриша тихо цыкает:

— О чем ты снова так печалишься, Тим?

— О том, как это все на словах звучит прекрасно, а на деле…

— А что на деле?

Поднимаю глаза и тихо спрашиваю.

— Как херовый сын может стать хорошим отцом?

Короткая пауза.

— А кто сказал, что ты херовый сын? — Гриша отвечает серьезно, потом склоняет голову вбок, продолжая пытать своим взглядом, — Тебе не повезло на старте. Так бывает, Тим. Но это не определяет тебя. Твой биологический отец тебя не определяет, и ты это уже много раз доказал.

— Я струсил.

— Да, ты струсил. Меня гордость берет за то, что я смог воспитать тебя нормально, раз ты можешь это признать.

— Я…

— Это я тебя воспитал, — перебивает меня тихо, но очень серьезно, — Я, Тимур! А не он. И я, как твой отец, могу с уверенностью сказать, что тобой можно гордиться. Еще мне жаль. Мне дико-дико жаль, что нам придется расстаться, но… тебе пора прекратить довольствоваться моей семьей, тебе нужно вернуться к своей. Мы ведь… мы были лишь заменой для тебя. Имитация никогда не бывает лучше, чем то, что действительно твое.

— Да… мое.

— Боишься?

— Она меня не примет обратно. Это бред. Никто бы не принял…

— А ты бы принял? Ее? Простил бы?

Да!

Гриша усмехается и смотрит так, будто я вслух это ляпнул.

— Вот видишь.

— Я ее люблю, а она меня… ненавидит.

— Не думаю, что это ненависть, но… знаешь? Даже если она — замечательно.

— Что в этом замечательного?

— Когда женщина ненавидит, значит, она еще чувствует. Это лучше, чем если бы ей было плевать, ведь перевернуть монету всегда проще, чем создать ее из пустоты. Понимаешь, о чем я?

Я понимаю.