Бывшие. Любовь, удар, нокаут

«Как отец»

Маня, сейчас

Тимур захотел лично рассказать Алисе о том, что наши планы меняются, а я малодушно не была против. Если честно, даже не знаю, как могла бы сделать это и какие слова искать в такой ситуации. Отнимать счастье у своего ребенка — это как пройти все круги ада по очереди. Притом, возможно, в некоторых случаях несколько раз.

Это, кстати, именно такой случай.

Надо было видеть глаза Алисы, чтобы понимать, как она была счастлива. Наша связь позволяет мне не только видеть это, но и чувствовать, с какой силой моя дочь тянется к Тимуру, и я боюсь представить, как больно ей будет в момент, когда мечты обрушиться на голову.

Думаю, меня бы точно дернуло назад, только на этот раз хуже все было бы. Потому что это Алиса, а не я. Любая мать подтвердит: когда есть выбор, самой пройти через ад или пропустить через него собственного ребенка, ты всегда выберешь себя. Сука, абсолютно всегда! Но почти всегда сделать этого не можешь…

— Ну что ты сидишь как на похоронах, Маня? — ворчит бабуля, перекладывая кабачки в небольшую, железную форму с крышкой, — Да, неприятно. Обидно. Но он же не к бабе другой уходит, это работа.

— С каких пор ты его защищаешь?

Звучу тихо. Бабуля бросает на меня взгляд, потом морщится, отмахивается. Вопрос остается без ответа — тишина давит. Я наблюдаю за тем, как она укладывает бережно кабачки и курицу на дно контейнера, усмехаюсь.

— Ему?

Замирает на мгновение, снова морщится. Ясно. Ему. Сердобольная наша…

— Как трогательно…

— Ну жрать же он что-то должен! Маня, прекрати щас же!

— Алиса расстроится… — шепчу, увожу взгляд в окно.

Я жду их. Знаю, что доча расстроится и это мягко сказано — прям трагедия лопнет! А я хочу и должна быть рядом, чтобы ее подхватить… вот жду. Они уехали втроем. Тимур сказал, что отвезет Свята матери, и пока они будут ехать обратно, он поговорит с Алисой — а я жду. Сижу, ногти кусаю и жду.

Сердце болит…

Господи, ну сколько можно! Я действительно драматизирую ужасно!

Шумно выдыхаю, убираю руку от губ, поправляю волосы. Бабуля заканчивает с пайком в дорогу, ударяет ладонями по крышке и жмет плечами.

— Как отец он…

— Ба!

Я же пытаюсь! Можно не «жу-жу»! Хотя бы сейчас! Об этом!

— Можешь не делать этого?! Только что же…

— Да я не про его папашу, — склоняет голову набок.

Поднимаю брови.

— А про какого еще?! Про твоего?!

— Про твоего.

Что?!

По затылку ударяет растерянность абсолютная. Я даже чуть вперед подаюсь! Глаза выпучиваю и смотрю на нее, как на дуру. Что за хрень ты несешь?!

— И не смотри на меня так, — вздыхает она, отодвигает стул и садится рядом, — В свое время я просила его остановиться. Просила не лезть во всякие мутные схемы, потому что это никогда до добра не доводит! А он мне в ответ знаешь что?

— Что? — шепчу.

Мурашки.

Никогда раньше мы не говорили о родителях, но если делали это, всегда длишь в добром, хорошем ключе. Сейчас что-то мне подсказывает, все будет иначе. Я будто приближаюсь к тайне, которая давила на меня много лет, но ускользала, словно предрассветный туман…

Что ты имеешь в виду?..

Бабуля вздыхает и переводит взгляд на стену. Там на булавках висят фотографии. Больше всего, конечно же, изображений Алисы, но сбоку есть и мои родители — там они молодые, улыбаются. Папа обнимает сзади маму… когда я смотрела на эту фотографию, всегда видела их огромную любовь. Этого не видно пока, но там даже я есть! И да. Я всегда видела любовь, но было что-то еще.

Что ты имела в виду?..

— Он говорил, что это его шанс для того, чтобы вы жили хорошо, — тихо отвечает бабуля, улыбается печально, — Но я-то мать, я всегда знала, что он врет.

— Врет?

Бабушка резко переводит на меня взгляд, головой мотает, потом нежно обнимает мою ладонь и улыбается уже теплее.

— Нет, внученька. Не в том смысле. Твой папа действительно хотел лучшей жизни для вас. Он вас очень любил…

— Но что тогда ты имела в виду?

Помолчав, бабуля просто жмет плечами.

— Что он любил и себя тоже. Что он был эгоистом с большими амбициями, который слишком беспечно ко всему относился. Когда нужно было остановиться, эти амбиции не позволили ему остановиться, а потом все закончилось печально.

Я хмурюсь сильнее. Внутри, как будто кто-то задел струну, что-то дрожит.

Честно признаюсь, никогда раньше я не думала о своей трагедии так, а теперь… смогу ли когда-нибудь перестать?..

— Все мужчины эгоисты, Мань. Это факт. Но… Тимур твой особенно похож на твоего отца, что, само собой, неудивительно. Девочки всегда выбирают мальчиков, похожих на своих отцов…

Бах!

Я резко перевожу взгляд во двор. Алиса, понурив голову, идет к дому. Тимур растерянный за ней: сказал. Теперь не знает, как себя вести.

А потом меня ударяет в грудь ногой…

Он окликает ее. Дочка поворачивается, слушает, что ей говорит Тимур, а потом выдавливает из себя улыбку и отмахивается, мол, ничего страшного.

Мне в этот момент так хочется рыдать, господи…

Обычная сцена. Для кого-то я по-любому слишком драматизирую, но… дело в том, что я узнаю в своей дочери себя. Отец тоже так делал. Он обещал мне что-то, что редко сдерживал — у него всегда были дела, срочные поездки, встречи, какие-то разговоры. Я на месте Алисы была столько раз, и я так хорошо помню, как это больно… ощущать себя на втором месте.

Черт возьми! Она даже ведет себя, как я. Притворяется, прячет боль…

Когда Алиса заходит в дом, а Аксаков за ней, я буквально ощущаю каждую ноту этой обиды и боли. Бабуля что-то говорит про контейнер, Тимур отвечает ей, а я протягиваю руку своей девочке и шепчу:

— Иди ко мне…

Алиса сразу поддается. Она забирается мне на колени, прячет лицо на груди, пока я сжимаю ее в своих объятиях. Разрешаю ей побыть слабой, даже вру, когда повисает пауза, чтобы никто не задавал вопросов:

— У нее болит животик.

Но на самом деле знаю, что в этот момент рождается то, чего в ней быть не должно: компромиссы.

Я же такая же…

Чтобы сохранить отношения, вечно искала компромиссы. Сдавалась. Уступала. Прощала, когда меня ставили на второе место. Позволяла этому случиться! Черт возьми! Ведь думала, что это нормально. И мне так страшно было потерять Тимура, не быть его любимой, снова потерять человека, который был для меня самым любимым — я так боялась его потерять, что делала все это… как привыкла. С детства. Не показывая обиду, проглатывая ее, драпируя.

Так не должно быть…

Бабушка разливает чай, накладывает еду в тарелку для Тимура. Он говорит, что ему надо выезжать через час — а я понимаю, что через час мы с ним умрем окончательно.

Таков наш бесславный конец.

Я драматизирую? Нет, на самом деле, ведь все изменилось. В первую очередь мать всегда думает о своем ребенке, а уже потом о себе. Мать делает все, чтобы у ее ребенка складывалось все только лучшим образом для нее! И раз я знаю, насколько важно иметь правильные точки «любви», насколько неправильные точки могут разрушить твою жизнь — я выбираю. Ее, а не себя.

Кладу голову на ее, прикрываю глаза и шепчу про себя:

— Ты для меня всегда на первом месте будешь. Прости, что этого не понимала. Я была слишком молодой и неопытной, но я исправлюсь. Больше я не буду закрываться в коконе, а обязательно встречу мужчину, который будет безумно меня любить. Чтобы ты знала, как должен любить мужчина. И тебя он будет выбирать всегда — ты будешь для него на первом месте… чтобы знала: ты всегда должна быть главнее. Всегда! Вне зависимости от обстоятельств, моя душа…

Тимур, сейчас

У меня было безумное количество причин, чтобы ненавидеть своего отца. Побои, пьянки, крики — все это то, что лежало на поверхности, но самое смешное и самое главное, за что я его презирал — не они.

Нет, не они…

Момент, когда ты приходишь в школу на первое сентября, а твоих одноклассников провожают отцы. Или, например, детсадовский утренник? Много кто из папаш туда ходил, а я всегда один был. Часто даже без мамы, так как ее не отпускали с работы. Из-за него. Из-за того, что мой дорогой папаша вместо того, чтобы быть адекватным хотя бы на пару процентов, набирал кредиты в быстрых займах, а ей приходилось их выплачивать.

И во всем так!

Он всю дорогу только и думал о себе, и ни разу не был нормальным отцом — вот за что я его ненавидел больше всего! Сука! За то, что он никогда не любил меня. Ни денечка!

Я всегда думал, что буду другим.

Если мне суждено иметь детей, а как только появилась Маня, я в этом не сомневался все-таки, допуская подобные мысли хотя бы на мгновение — для меня они были подобны вечности! И я думал, что буду другим. Сейчас я себя другим не ощущаю…

До моей машины мы идем в тишине. За три дня я уже привык, что тишины у меня нет — ее всегда заполняла Алиса. Она много говорит, рассказывает, комментирует все подряд и звонко хохочет, а у меня от этого сердце тает, как масло на солнце.

Хорошо становилось, одиночество отступало… я был так счастлив эти три дня! И сейчас мне так горько…

Я же не дурак. Все понимаю. Обещал себе, ей пообещал, что стану лучшим отцом, но вот! Не прошло и трех дней, а я уже ее разочаровал…

— Ну вот, твой паек, — Марь Иванна сует мне контейнер в руки и даже, кажется, силится улыбнуться.

Я бы посмеялся в любой другой ситуации. Отшутился бы непременно! Но в этот момент не могу сказать ни слова.

И ощущение такое…

Вы помните перекрестки из сказок? Налево пойдешь — то-то, то-то будет; направо? Другое то-то, то-то. Когда мне в сказках такие повороты встречались, я любил фантазировать, чтобы сам выбрал. Часто там становился выбор между отношениями и деньгами — я всегда шел на деньги. Наверное, в этом нет ничего удивительного: дети, выращенные в обстоятельствах сплошных пробелов, слишком быстро понимают, что деньги — бензин для этого мира. Лучшее, что только может быть!

А может быть, и нет.

Но у меня, короче, так было. Я семьи не хотел — зачем? От нее одни только проблемы и боль. Честно скажу, что до Мани я не хотел и детей. Нет, все-таки не хотел… я в ней все это увидел, начал допускать, а до? Никогда! Семья — отрава. Я хотел денег, потому что видел в них самое важное. Это власть, а власть — это защита. Тебя никто и никогда не посмеет прийти и избить, чтобы харкать на пол кровью потом — если ты богат, никто не посмеет!

В деньгах я видел спасение. А потом у меня появились деньги, но счастья они не принесли. Мне душу на части расколотило, бросило в холодную яму. В одиночество — все было плохо!

Я не хотел семьи, но когда потерял ее, не мог дышать. И сейчас… я словно оказываюсь на перепутье, понимаете?

Маня не ставила условий, она меня отпустила. Она поняла, а я чувствую! Сука! Что мы стоим на перекрестке: то-то, то-то, другое то-то, то-то.

И Алиса…

Она не смеется, не говорит. Алиса цепляется за Машу и не поднимает на меня глазок своих. Ничего — тишина.

Я снова в этой бесконечной тишине…

— Позвоню завтра, — выталкиваю из себя.

Маша слегка кивает. Она тоже на меня старается не смотреть, и словно на нитке. Бред, наверное — зачем ей от меня что-то скрывать, да? Я же сам пришел с разговором, никаких тайн!

Да, это бред…

Я хмурюсь, увожу глаза в сторону.

Какой бред! Драма! Мы передвинем максимум на месяц поездку, а меня провожают, как в последний путь. Слезы, сопли, что это? Зачем? Для чего?

Бред…

Я разворачиваюсь, иду к машине, касаюсь ручки водительской двери, но вдруг… понимаю, что не могу открыть ее.

Просто! Не! Могу!

Да, я пришел с разговором, и Маша меня отпустила — да! А внутри стойкое ощущение того, что я совершаю ошибку.

И Алиса…

Я же хотел стать для нее лучшим отцом. Никаких разочарований, только поступки, чтобы завоевать ее доверие — и тут… бам! Это что? Скажи мне! Это последний бой?! Нет! Так какого черта ты делаешь…

С губ срывается смешок.

В башке встает образ моей дочки. Я говорю ей, что поездку придется отменить, а в ее глазах словно что-то рассыпется на части…

Сейчас в моих глазах что-то рассыпается. Песок, например, потому, что больно так! Господи! Хоть на стену лезь…

Я физически не могу уехать. Просто понимаю, что не могу сесть в машину и уехать!..сука…

— Пиздец, — шепчу еле слышно, потом поднимаю глаза и перевожу их на Маню.

Она наконец-то смотрит на меня. Одной рукой вцепилась в забор, второй прижимает к себе дочку. Хмурится.

— Когда-нибудь я смогу?

— Что?

— Уехать от нее? — опускаю глаза на Алису.

Дочка губу кусает, а еще смотрит на меня с такой надеждой, мольбой: не уезжай… пожалуйста, не уезжай от меня…

С губ срывается еще один смешок. Я быстро вытираю глаза, а потом разворачиваюсь и иду обратно.

Будем честными. Я не могу — плевать на все! Не хочу быть один. Без нее. Без них обеих! Снова одиноким в толпе орущей; в свете софистов, где нет никакого света — одна лишь тьма…

Подхожу, присаживаюсь перед Алисой на корточки.

— Прости меня.

Она хмурится, как мама.

— За что?

— За все. Я был очень плохим.

Алиса не понимает. Пока. Когда-нибудь она все поймет, и я хочу, чтобы она запомнила, как мне было жаль…

Поднимает глаза на Машу, но я тянусь к ней. Беру ее ручки в свои ладони, тяну на себя и шепчу.

— Ты — любовь всей моей жизни, Алиса. Я как увидел тебя, сразу это понял, но мне было страшно.

— Страшно?

— Да. Прости меня, я испугался. А сейчас сглупил. Нет ничего важнее тебя. Нет ничего важнее слова, которое я тебе дал. Прости, что разобрался не сразу…

— Мы… поедем на море?

— Да.

На ее губках появляется улыбка.

— Правда?

— Да.

— Мама сказала, что у тебя важная работа…

— Плевать на работу. На все плевать — мы едем на море.

Мгновение она молчит, а потом это происходит… раздается пронзительный визг, смех, и дочка летит ко мне в руки. Она крепко обнимает за шею, дышит, ее сердце часто бьется…

Я прикрываю глаза.

Она — реальна. Моя. Любовь всей моей жизни. Кто-то, ради кого я весь свой мир на ноль помножу, если нужно будет…

Встаю, прижимаю к груди своего ребенка и шепчу хрипло:

— Называй меня папой, пожалуйста.

Какой мне бой, господи? Я в нокауте. У меня сердце на износ, я весь в мурашках, а нутро все в сдвигах. Что-то необратимо меняется. Я делаю шаг — тот самый шаг, после которого уже ничего иначе не будет, но мне нестрашно.

Больше нет.

Потому что Алиса существует. Маленькая, тепленькая, живая… моя. И моя жизнь уже другой никогда не будет, ведь все это правда! Я весь свой мир готов отдать ради ее улыбки.

Все еще не понимаю этих чувств, но они — самое реальное, определяющее, составляющее меня всего! В моей жизни…

Дочка отгибается, заглядывает мне в глаза. Несмело улыбается, а в глазах чертята:

— Я тебя уже так называю. Про себя.

— А вслух?

— Ну… — она поднимает глазки к небу, — Посмотрим сначала на твое море, там поглядим.

Моя…

С губ срывается еще один смешок, я тянусь и обнимаю ее крепко. Сам открываю глаза и смотрю на Маню — тоже моя. Вся моя душа на нее отзывается. Сердце ей в такт стучит.

Я подхожу ближе и шепчу хрипло:

— Прости, что долго соображал.

Ее лицо все мокрое от слез, но глаза… счастливые. Я не знаю, о чем она думала до этого момента, да и неважно это теперь. Теперь я чувствую, что сделал все правильно — вот что важно.

— Ты уверен? — тихо шепчет она.

Улыбаюсь.

— Никогда еще не был так уверен.

— Это твоя карьера, Тимур.

— И она никуда не убежит, но вы важнее. Без вас все эти софиты — темень, хоть глаз выколи. Я больше не хочу бродить в темноте. Вы важнее, и раз я обещал там, где важнее, то и обещание сначала, а потом все остальное. Прости, что раньше этого не понимал — теперь понял.

Маня прикусывает губу. Наружу рвутся слезы, я это знаю — и радость? Да, я это чувствую.

Она счастлива.

Ничего не говоря, Маня подходит ко мне, обнимает, а я ее второй рукой накрываю и глаза закрываю. Вот теперь все. Вот теперь я целый, и прошлого, которое когда-то так много значило — ничего не значит теперь.

Страх пропал.

Я смогу стать хорошим мужем и хорошим отцом, потому что знаю, что важнее всего: они. Моя семья на первом месте…

— Ой, не могу… — шепчет Марь Иванна, — Похоже, я ошибалась в тебе… Тимур.

Из груди вырывается смех. Маша тоже смеется, и мы оборачиваемся на бабушку, которая стоит и плачет, прижимая руки к губам.

— Вы впервые назвали меня по имени, Марь Иванна.

— Ой, замолчи…

Она отмахивается и идет к нам.

Там, откуда меня раньше гнали, меня обнимают — и я ощущаю, что это точно самое правильное мое решение. Нокаут… я до этого получал нокауты. Да, такое было, но каждый раз, когда он отпускал, появлялись силы и понимание. Так сказать, работа над ошибками — и теперь то же самое.

Я получил нокаут от жизни, с которым долго боролся, а когда принял, и он меня наконец-то отпустил, все встало на свои места. Нет ничего важнее людей, которым ты важен. Они тебя наполняют. Они ведут. Они греют, и ради них ты весь мир перевернешь и сделаешь все на свете, чтобы они улыбались — а от этого счастливее только будешь!

Потому что я счастлив. Абсолютно полностью счастлив…