Бывшие. Любовь, удар, нокаут

«О том, как на самом деле рождается ненависть»

Маня, 25

Пока я поднималась на лифте, глотая горькие слезы, меня с другой стороны «подтапливало» густое отчаяние. В нем даже злости не было! И ничего не было, одна только липкая пустота неизбежности и неотвратимости…

Ублюдок был не только краток в нашем расставании и в своих по этому поводу переживаниях. Он был краток и в том, как загнать меня в гребаную ловушку, где стены давят, где дышать нечем, где тебя на части рвет простое осознание: выхода у тебя тоже нет.

Мне пришлось согласиться.

Давайте будем честными и честно смотреть на вещи, на этот мир. Я как-то давно смотрела какой-то фильм, название которого у меня стерлось уже давно, но вот фраза оттуда осталось:

«Неважно, где правда и сколько ее по итогу. Важно то, что я смогу доказать».

Так вот, к чему я тут бросаюсь цитатами. В моем случае эта фраза, словно оборотень при полной луне, принимает следующий вид:

«Неважно, что там написано в законе. Важно по итогу то, у кого больше возможностей».

Хах!

И это про простую математику. Грузные мысли в ней похожи на валуны весом в пару тонн каждая! И вот в чем заключается вся эта какофония: я представляю себе все. Предположим, ты — такая классная, гордая и независимая, решаешь послать его на три веселых буквы и действовать сама. Смело, открыто и безжалостно (само собой). Предположим, будет суд. Он добьется теста ДНК, я его знаю — он этого добьется. Потом будет второй суд по определению места жительства ребенка, который Тимур, даже если ему это все на хер не нужно, обязательно развернет. Я по глазам это прочитала — Европа же. Куда по-другому? У него выхода нет.

И это только по закону! Где я тоже проигрываю! Горничная, обыкновенная девчонка без связей и возможностей против чемпиона… со связями и возможностями. С деньгами. Легко ли будет ему доказать, что Алисе с ним лучше? Ха! Надеюсь, это шутка, если вы думаете иначе. Разумеется, это будет очень легко. И это все только одна сторона медали, к которой смело приплетай хладнокровную жестокость популярности. Будут интервью, грянет публичное разбирательство. Много грязи. Она коснется моей дочери так или иначе! Ведь после такого не отмоешься. Она будет ходить в школу, а ее одноклассники за спиной шептаться, насмехаться, придумывать ей какие-нибудь прозвища.

Дети бывают жестоки.

Они даже здесь жестоки! А если все начнут трясти мое грязное белье?! И ладно бы, оно по-прежнему касалось только меня, но Алиса! Теперь она есть в этом уравнении, и… меня могут счесть кем угодно: трусихой, слабачкой, мямлей, но это по-прежнему остается простой математикой. Я и чемпион с кучей возможностей, связей и денег. С командой специалистов-имиджмейкеров. Когда ты красиво нарядишь, кому какое дело уже до правды? В самом деле… вы наивны, если думаете, что я смогу победить, при этом не проиграв гораздо больше. Вы живете в утопическом мире.

Зайдя в квартиру Алены, я съехала по стене и разрыдалась. Там уже была злость, само собой. Больше всего мне хотелось прямо сейчас! Взять и сорваться к «бабуле», и все ей высказать! Все! А потом схватить ребенка в охапку и бежать, как чокнутая…

Но потом пришла Алена.

И она кое-что сказала мне, в корне поменяв отношение к ситуации… поэтому сейчас я (почти) спокойно наблюдаю, как Тимур грузит наши с Алисой вещи в свою машину. Мы стоим втроем. Бабушка, Алиска и я. Две из нас наблюдают за ним и не моргают почти — бабушка коршуном, Алиса, покусывая большой пальчик, с неподдельным интересом.

Она его стесняется.

Это трогательно и дико одновременно. Он не дал мне времени очухаться особо, как только вырвал признание, заявил, что завтра же днем мы уезжаем в Москву. Сегодня он видел дочку в третий раз. Ничего ей не сказал. Задержал взгляд, пока она цеплялась за мою ногу, потом быстро его отвел.

Очень захотелось снова заехать ему в морду за такое! Так обидно… ну да, конечно. Разумеется! я все помню. Этот ребенок должен был помешать тебе достичь высот и купить гребаный Порше, и ха! Смотри-ка! Так и вышло по итогу. Из-за этого «дерьмового сюрприза» твоя карьера опять висит на волоске, но разве так можно?! Она же твоя, сука ты такая! Твоя!

Ай, ладно…

Не распаляйся.

Я прикрываю глаза, досчитываю до десяти и выдыхаю. Алиса ходит вокруг столба, отклонившись корпусом. Делает вид, что считает шаги, но я же вижу — он завладел всем ее вниманием…

Сука.

Едкая злоба заставляет сжать кулаки. Тимур по-прежнему делает вид, что не замечает ребенка, утрамбовывая чемоданы и пакеты с игрушками.

— Изменился он, — неожиданно тихо говорит бабушка.

Я пару раз моргаю и бросаю на нее саркастичный взгляд, полный обиды. Не отпустила — не получается. По крайней мере, пока точно.

— Времени прошло сколько?

— Злишься.

— На ублюдков не злятся. Их жалеют.

— На меня. Или я тоже ублюдок?

Вбираю в грудь побольше воздуха, выдыхаю опять шумно. Молчу. Нет, не позволю себя втянуть в этот бессмысленный разговор — мне нужно силы беречь. У меня война. У меня есть план.

Бабушка горько усмехается и пару раз кивает.

— Ты же понимаешь, что я не хотела… такого?

— Давай не будем это обсуждать.

— Может быть, будем? Поори. Легче станет.

Я резко поворачиваю на нее голову, смотрю холодно. В голосе — металл.

— Нет, не станет легче. Да, я злюсь на тебя. За то, что ты засунула свой нос туда, куда пихать его не должна была! Надеюсь, все это теперь будет для тебя уроком. Ты не всегда знаешь, как лучше! Ты не самая мудрая на свете, несмотря на свой возраст! Он тебе не дает индульгенцию на взбалмошные, тупые поступки!

Бабушка выслушивает мое шипение стойко. Вообще, это даже что-то большее — она просто спокойно смотрит на меня, пряча улыбку где-то в уголке губ, и все. Потом кивает и говорит:

— Ух ты. Индульгенцию приплела? Все серьезно.

— Кх!

Издаю непонятный звук между карканьем и кваканьем, отворачиваюсь. Бабушка мягко улыбается уже в открытую:

— Но сказала по справедливости.

— Боже мой! Ты просто невыносима!

Прикрываю глаза, мысленно молюсь всем святым, в основном вопрошая: за что мне все это? За что ты меня так ненавидишь?!

Тишина.

Притом на всех концах: и на физическом, и на духовных.

Где-то вдалеке поют птички. Очень хочется запустить в них камень! Потому что мне стыдно, что они наблюдают со своих веток за тем, как мне приходится прогибаться.

Ничего.

Ничего, сука. Я еще тебе отомщу… спокойно.

Посильнее перехватываю руль собственного контроля, киваю. Ничего… мы еще с тобой сочтемся. Ты очень сильно пожалеешь о том, что сейчас делаешь…

— Но он правда изменился… — бабушка задумчиво вырывает меня из лелеяния мстительных мыслей, и я снова закатываю глаза.

— Я уже говорила…

— Да не в этом дело! Я про внутреннее его. Не заметила?

Я бы сказала, что не позволила себе. Я вообще себе не позволяю на него лишний раз смотреть, и сейчас — я тоже не смотрю. Сквозь скорее. На какой-нибудь винтик-пшпунтик его прокаченного багажника.

Он хлопает, Аксаков поворачивается к нам лицом. Слава богу, лишает меня необходимости отвечать, зато загоняет в другую ловушку, в которую я так старательно пыталась не угодить — я ловлю его взгляд. Он немного растерянный, на… пуганный? Взволнованный? И еще какой-то, я просто расшифровать не успеваю — все эмоции уходят за глухую стену.

Тимур засовывает руки в карманы и идет к нам.

— Можем ехать, — роняет тихо, отворачивается.

Он как я? Тоже старается на меня не смотреть? Хах, вот это новости, конечно…

Я-то понятно. Я просто идиотка, со мной все ясно. Но ты-то что? Стараешься не испортить отношения, чтобы я тебе ничего случайно не разрушила твою Ев-ро-пу? Ха! Тогда тебе точно повредили мозг на ринге. Если ты забыл, что я, на самом деле, никогда не была сказочной принцессой — я всегда за себя постоять могла.

У меня всегда был характер.

Криво усмехаюсь, он напрягается. Мне плевать. Я опускаю глаза на дочку и улыбаюсь ей уже нежно:

— Ну что, малыш? Ты готова?

Алиска держится на этот раз за бабушкину ногу, а сама… господи, она смотрит на него, как на Бога. Широко распахнутыми глазами, так открыто… так наивно…

Больно.

Я постараюсь сделать максимум, чтобы уберечь тебя от этой боли, ведь знаю. Я себя в тебе узнаю… Может быть, Тимур и забыл о том, что у меня был характер. Я с ним его никогда и не показывала — с чего помнить-то? почти сразу мои шипы ушли, и я… как дурочка, как мотылек на огонь…

Горло сцепляет спазм. Ощущаю, что почти готова разрыдаться, если этот момент продлится еще дольше, но Алиса делает шаг вперед и кивает. Улыбается мне, а потом переводит глазки на него.

Тимур вздыхает. Мажет ее своими и снова отворачивается, наспех бубнит под нос:

— Всего хорошего, Марь Иванна.

Уходит.

— Пока-пока, оболтус. В этот раз без приключений?

Аксаков резко тормозит. Его тело напрягается еще сильнее, и по волнам, которые от него исходят, ему словно больно… но какой же бред. Какой бред! Больно ему, да. Конечно. Верь и жди, жди и надейся.

— Я отдаю тебе своих девочек, Тимур, — тихо добавляет бабушка, — Надеюсь, ты о них позаботишься. Теперь.

Что значит это загадочное «теперь», в которым ты интуитивно ощущаешь загадку — я не знаю, но решаю не выяснять.

Плевать вообще.

Я еду не за «заботой», тем более за его заботой! Я еду, потому что так велит моя стратегия.

-...Сначала подчинись, чтобы ослабить контроль. Пусть думает, что ситуацией он руководит, а ты дебилка, которая его сильно боится, поэтому во всем подчиняется.

— Я не…!

— Послушай меня сейчас, — Алена сжимает мои руки и серьезно смотрит в глаза, — Выпрыгивать из штанов сейчас и бить себя в грудь своей правдой — это тупость несусветная! Ты ни хрена не докажешь, ни хрена не поменяешь. Кому эта правда вообще сдалась?! Вся в ней сила осталась только у Бодрова.

— И что мне делать прикажешь?!

— Быть умнее. Для начала, успокоиться. Не дергаться. Ты должна сделать вид, что сломалась. Он победил. Пускай, не обеднеешь. Мужики любят побеждать, и они слепнут в своем раздутом эго. Улыбайся, играй в его игру, ходи с ним на все его встречи…

— Я не…

— Да послушай же ты меня! — Алена рычит, сильнее сжимая мои запястья, — Ходи с ним на встречи, свети лицом. Главное — показывай Алису как можно чаще, ясно?! Она у тебя очаровательная. Она быстро завоюет армию фанатов, клянусь тебе!

— И…

— А потом бей.

— Как?!

— Господи-боже-мой, всему учить нужно! Пусть публика тебя увидит, примет, а потом… перед одним из интервью ты просто возьмешь и выдвинешь свои условия, — Алена отгибает уголки губ и ведет головой в сторону, — Хочешь, чтобы вышла?! Плати.

— Мне не…

— Не смей говорить, что тебе не нужны его деньги. Еще как нужны, дорогая! Еще как нужны! Выключай гордость, включай башку. Ты уже попала в эту ситуацию, все уже знают. Назад не отмотаешь, он прав. Поэтому извлекай максимум пользы из дерьмовой ситуации — запроси у него сумму, которой тебе хватило бы на мечту, и продавливай.

Она отстраняется, на губах ее играет властная, почти безумная! Но такая прекрасная улыбка самой настоящей амазонки…

— В эту игру, Мария, играть можно всем, а не только ему. Разумеется, если ты не идиотка, а ты разве идиотка?..

Сцена растворяется, как туман перед восходом солнца. Губы трогает легкая улыбка…

Нет, я не идиотка. Это уж точно. И я тебя на части разорву, сволочь такая. Исподтишка тебя уничтожу! Как ты меня когда-то…

Мы подходим к его машине, на которую Алиса смотрит с восхищением. Потом поворачивается на меня. Пару раз дернув за кофту, просит нагнуться, шепчет, прикрывшись ладошкой для большей секретности.

— Святу бы очень понравилась эта машина.

Улыбаюсь и киваю.

Когда выпрямляюсь, Алиса снова дергает меня за свитер:

— Почему бабуся назвала его оболтусом?

— Чувство юмора у нее такое.

Опять выпрямляюсь. Аксаков все это время смотрит на нас, нахмурив брови. Дочка тут же расширяет глаза, словно ее поймали на горячем, опять прячется, но… на этот раз совсем ненадолго.

Игриво, притворно несмело поднимает на него глазки, пряча ручки за спиной. Корпусом из стороны в стороны качается…

Такая очаровательная…

И улыбается…

Господи, какая же она милая! И как же она на него похожа…

Ты это видишь?..скажи...ты это видишь? Потому что я не могу! Перестать это видеть...в ней тебя...

Я против воли смотрю на Тимура. Он застыл и даже, кажется, не дышит. В сердце что-то отражается и множится, и это что-то здорово меня пугает, поэтому я наспех открываю машину, но вдруг… застываю.

Снова отражается.

Снова множится…

На заднем сидении его спорткара лежит детское кресло. Притом самое лучшее, какое можно было бы только пожелать! Новое! Наше так и осталось в машине. Я о нем забыла напрочь и сейчас бы побежала — а не надо бежать.

Он купил кресло…

Поднимаю ошарашенный взгляд, Тимур стоит с водительской стороны и снова напряженно глазеет.

— Ты… — приходится откашляться, чтобы уровнять голос, — Что это?

Отвечает хрипло.

— Кресло.

— Я не говорила. И у нас… было свое.

Момент. Второй. Третий. Сердце колотится в груди, руки немеют… и я не знаю, что это. Я не знаю… но оно очень похоже из набора всех тех чувств, которые когда-то жили в моей душе.

А когда-то ли?..

— Я знаю ПДД, — морщится, язвительной репликой ломая этот тонкий миг, потом распахивает свою дверь и бросает небрежно, — Надеюсь, сама справишься.

Бах!

Дверь снова хлопает. Тимур сжимает руль, не поворачивается, а я… кажется, понимаю, как на самом деле рождается ненависть.

Не из слов.

Даже не из измен.

Не из реакции, которая является полной противоположностью твоих ожиданий! Она рождается из этого: когда на мгновение тебе кажется, что все то, чего ты так хотел, почти пришло в твои руки, но вместо этого тебя по этим самым рукам бьют линейкой. Он похож на удар со всей силы прямо в грудь, которым тебя возвращают обратно на землю.

Даже не рассчитывай.

Если бы все было так, как ты себе в голове нарисовала, не прошло бы семь лет. И я был бы с тобой рядом…