Бывшие. Любовь, удар, нокаут

«Что ты сделала со мной?»

Тимур, много лет назад

Пока я пер за ней до города на гребаном драндулете, за который мне пришлось буквально сражаться! Сожрал столько мошек, что, наверно, есть не захочу еще лет сто.

В противовес этому начинает урчать живот, а я усмехаюсь. Нервно, правда, но усмехаюсь. И мысли тут же ударяются в ситуацию…

Услышала. Что услышала? Что конкретно ты услышала?! Хотя чего гадать? Судя по бурной реакции, Маня услышала все самое отвратительное и плохое. Все, что выставляет меня в дерьмовом свете.

Я фразы переворачиваю. Я их воспроизвожу снова и снова, чтобы по итогу прийти к неутешительному итогу. Что я сам подумал, услышав такой разговор? Ее с подружками? Пусть их у нее и нет. Что я бы подумал?! Да то, что она, сучка такая, все им о нас рассказала, еще и перетерла. В явно негативном окрасе — за-ме-ча-тель-но. На самом деле, мне даже винить ее сложно. Говорю же, я бы сам воспринял все плохо, в штыки. Побежал бы? Нет, разумеется… я бы ее выслушал. Через силу, гордо глядя вдаль, чтобы подчеркнуть, как ее опрометчивость меня обидела, но… я бы не побежал. Она же — дело другое…

Только она девчонка со всеми своими прелестями в виде острого характера, скорого на расправу. А ты мужик. Еще и безумно влюбленный мужик, который, наверно, даже если она накосячила — все бы простил… лишь бы не потерять это тонкое чувство… никогда ранее не бывшего в твоем сердце. А у меня его не было!

Это целостность.

Это рай на земле, до которого мне даже не мечталось раньше.

Это абсолютное счастье…

Клянусь, как бы сопливо ни звучало, но я даже не знал, что могу быть таким счастливым. Поэтому да. Поэтому я бы ей все простил, лишь бы не потерять… и я прощаю. Я поэтому еду. Поэтому бегу, ведь лишь завидев ее тонкую фигурку на расстоянии в несколько сотен метров, у меня все нутро покрывается мурашками, и меня всего изнутри шпарит.

Я буквально лечу!

Набираю скорость, эхо от выхлопной трубы разносится по, наверно, всей деревне! А у меня в голове все слова путаются; все мешается. Я даже не знаю, что буду ей говорить! Как объяснить? Неважно… лишь бы ее почувствовать, там уж как-нибудь разберусь.

Но!

Кое-чего я не учел.

Маня после того, что произошло в лесу, стала довольно-таки нервной. Она вздрагивает, если где-то что-то падает, она может сильно напугаться, если к ней навстречу выйти резко из-за угла. Потом, кстати, очень больно пинается… так что я больше так не шучу. И не обижаюсь вовсе… понимаю. Моя мама тоже была нервной еще долго-долго после смерти бати. Даже сейчас она нервная, хотя прошло уже сколько? Может быть, это никогда не изменится. У Мани тоже… и я, как с мамой бережно, так и с ней приучаю себя бережно.

Сейчас, конечно же, не считается.

Я обо всем забываю, мчусь ветром в поле — притом диким таким, который снесет все на своем пути! — мне ведь срочно надо! Быстро-быстро! Максимально просто! Иначе… как она может себя накрутить?! Что может надумать?! Одному Богу известно!

Не позволю! Потому что страшно; ее потерять мне безумно страшно, и в игру вступает злость, а она, как известно, никого умнее не делает.

В общем, я сам, само собой, напросился.

Еще не подъехав к Мане прям вплотную, понимаю, что сейчас мне будет больно. Она напряглась — а я как боец такое сразу считываю, хотя мозг слишком зациклен на том, чтобы все ей объяснитЬ! Чтобы ее остановить! И я почему-то совершенно не думаю о том, что мне, блядь, сейчас будет плохо.

Еще мгновение.

И еще одно, чтобы, видимо, Маня окончательно укрепилась в своих подозрениях, будто бы ее преследует какой-то чокнутый придурок.

Слышу свист.

— ХА!

И резкую, дикую боль прямо в морду. Бах! Бах! Бах!

Она зафигачила в меня чем-то тяжелым прямо с размаха; я слетаю с мопеда, падаю на спину; драндулет залетает в канаву.

— Аа-а-а-у… — шепчу сбито.

Перед глазами взрываются салюты. Это было мощно, серьезно. Это было прям… профессионально.

— О господи! — верещит Маня, роняет орудие насилия, в котором я потом узна́ю пакет с продуктами, — Тимур!

Она падает на колени рядом со мной, в глазах бешеный страх. Ужас! Прижимает ручки ко рту, потом отнимает их и тихо-тихо шепчет.

— Тебе очень больно? Боже...прости, пожалуйста, я… я даже подумать не могла, что это ты и…

— Я не говорил им ничего, — выпаливаю.

Маня зависает. Хлопает огромными глазами, будто забыла вообще, почему она здесь оказалась! А я ловлю момент. В голове по-прежнему провал, там по-прежнему густая каша. И я все еще не придумал, что мне ей сказать; как объяснить свою невиновность? Поэтому я просто вываливаю всю эту толчонку на ее суд…

— Мы просто играли… они… в смысле… ну мы, окей. Да, мы. Мы часто шутим, говорим всякую хрень, хотя… тут, разумеется, не в этом было дело. Тоха… он… ну, он психанул. Меня тренер в Москву позвал, и он знал об этом, а я… я не уверен, что хочу теперь туда ехать. Ведь ты… и я… а я не знаю, как буду без тебя. Потому что не хочу без тебя! И он разозлился. Он знает, это ведь шанс такой! Таких шансов два раза не дают! И он психанул, хотя я несколько раз говорил ему завалить свое ебало, но… блядь, прости за мат… блядь!

Маня поджимает губы, чтобы не рассмеяться. Я понимаю, что провалил миссию. Призна́юсь честно, пока пер до города, на трассе самой, придумал красивую там речь… ну или хотя бы немного членораздельную, а чем ближе был к цели, тем меньше мозгов во мне оставалось. Все сжирало дичайшее волнение.

— Говно какое… — шепчу, откидываюсь на землю.

Нас озаряет близкое к закатному солнцу. У меня в башке пробегают мысли, что теперь вопроса о поездке в Москву стоять не будет в принципе. Она меня кинет, на кой хрен ей нужен придурок, который даже объясниться нормально не…

Моей щеки касаются ее тонкие пальчики. Я открываю глаза, а Маня улыбается…

— Ты приехал… чтобы все это мне сказать?

Резкое спокойствие. Я без понятия, почему оно вдруг пришло… но, скорее всего, из-за ее взгляда. Маня моя не сбежала, она сидит со мной на земле, и она улыбается… щечки ее горят.

— Да, — шепчу, кладу свою лапу на ее тонкую ручку, чуть сжимаю, а потом оставляю короткий поцелуй на внутренней части ладошки.

Маня шепчет в тон.

— Ты же понимаешь, что я бы завтра вернулась в лагерь?

— Понимаю, но… ты бы себе всякого надумала. Переживала бы… а я так не хочу.

— Как мило…

— Я им ничего не рассказывал, клянусь. Ни-че-го.

— Я тебе верю, Тим, но…

— МАША!

От грозного голоса Марь Иванны я аж подпрыгиваю. Резко поворачиваюсь, перевернувшись набок. Маня тоже подняла взгляд.

Стоит.

Исчадье ада, если честно.

Марь Иванна — особый персонаж в нашем городе. Всегда грубая, всегда строгая, всегда нотации читает. Экая правдорубка с длиннющей, толстенной косой и в платье под самое горло. Я ее, если честно, побаиваюсь. Не знаю… тупость, наверно? Но от одного взгляда Марь Иванны у тебя мурашки по нутру скачут. Размером с целую лошадь: в общем, эту женщину лучше не бесить. Желательно никогда.

А я ее взбесил.

Судя по тому, как она руки в бока уперла, и как дышит тяжело. У нее даже коса ее исполинская колом, кажется, встала!

Атас…

— Марь Иванна, — блею, как тюлень, — Я… здравствуйте.

— Здравствуйте?! Оболтус, ты чего делаешь рядом с моей внучкой?! Чего удумал?! Руки тут нацеловываешь! Мария, ты безумная?!

— Ба!

— Не бакай мне тут! Спрашиваю кого?! Чего удумала?!

Маша краснеет, тупит взгляд, но… через мгновение в грудь побольше воздуха набирает и резко вскидывает его. В ее глазах зажигается протест… война. Да… там начинается целая война…

— Это мой парень! — громко заявляет она, потом руку мою сжимает и добивает, — И я его люблю!

Что?!..

Онемел, осел, провалился.

Люблю?..

Лицо Марь Иванны на мгновение озарило такое же потерянное состояние, как меня. Но лишь на мгновение.

Ха!

Генеральша в юбке приходит в себя явно быстрее. Резко зырк! На меня взгляд, от которого нутро еще сильнее скручивается и путается.

Как на это реагировать, я без понятия. Нет, я знаю, что испытываю к Мане огромные чувства, и у меня на ее слова реакция ярчайшая! Но… я просто не ожидал, что мы настолько взаимны…

Люблю ли я ее? Я не знаю, что такое любовь. Знаю лишь то, что Маня — это девушка, которую я мог бы назвать любовью…

— Ты совсем безумная?! Ты хоть знаешь, кто он! Он! Нашла с кем спутаться! Маша, господи! Он же… бандит! Будущее пополнение колонии! Нет! Отойди от него, он…

— Это не твое дело! — рычит она, потом хватает меня за руку и тянет, чтобы встал, — Поехали отсюда, Тимур!

— Маша!

— Сейчас же поехали!!!

Что делать? Слушаюсь. Пока достаю мопед из кустов, Маня наскоро собирает продукты. Марь Иванна продолжает голосить, поливая меня помоями.

Неприятно.

Она вытаскивает максимальное дерьмо, а что мне на него ответить? Все по фактам разложила: и отец у меня дерьмо, и во мне его гены. Я имею все шансы стать таким же! Ну… чисто теоретически. Тем более, все в городе слышали, что нашу компанию недавно замели в ментовку за то, что мв залезли в школу и попытались вынести оттуда пять стульев из актового зала.

Даже не спрашивайте…

Так стыдно становится. Ведь… нет, я не обижаюсь на Марь Иванну. Она волнуется не просто так. Я сам все это заработал — и славу паршивую, и такое вот мнение о себе… но… мне неприятно, потому что я хочу быть другим. Теперь мне есть смысл быть другим!

Маня относит пакет к дому, а я стою и смотрю в пол. Марь Иванна хмурится, глядя внучке вслед.

— Марь Иванна… — шепчу тихо, — Я ее не обижу, обещаю вам.

— Чего стоят твои проклятущие обещания?! — рычит она, резко переведя взгляд на меня, — Ты ее погубишь! Как твой папаша, который все губил, до чего дотянуться мог!

Маня громко хлопает калиткой, привлекая к себе внимание. Мне… если честно, хочется провалиться под землю. Бо́льшим дерьмом я себя ни разу еще не чувствовал, и когда она подходит ко мне… я верю Марь Иванне.

И я безумно боюсь этого — причинить ей боль, разрушить ее. Разрушить то, что в моей жизни впервые будто бы стало настолько значимым, что я готов и хочу быть лучшей версией себя!

— Мань, давай ты останешься? — прошу ее тихо.

Под пристальным, злым взглядом генеральши. Маня на мгновение лишь глядит чисто, потом щурится и молча садится на мопед. Еще и руки складывает, точку ставя: я еду и все тут! Еду!

Я в последний раз смотрю на Марь Иванну, и пусть она меня не слышит и, возможно, никогда не увидит — снова обещаю ей, что Маня со мной всегда будет в безопасности…

Сейчас

Если бы меня попросили описать самое дерьмовое место из всех дерьмовых мест гребаной Москвы, я бы первым вспомнил именно Опиум.

Модный, загородный клуб, где, по уродливому совпадению уродливой реальности, тусуется вся спортивная элита столицы, так как он принадлежит, в целом-то, части этой спортивной элиты. Но сейчас об этом думать — бред, разумеется. Меня гораздо сильнее зависит другое.

Гашу машину, но выходить не спешу. Смотрю на высокие ворота загородного комплекса, на охрану, а сам изнутри подгораю все больше и больше.

Маня…

Черт возьми, голос настолько отвык называть ее имя, как, в принципе, и мысли. У меня сразу по коже мурашки, а желание развернуться и съебать обратно в город растут по экспоненте с вырывающимися воспоминаниями. Прямо из моего личного маленького ада…

Она такая красивая…

Она такая нежная…

Она стала выглядеть еще лучше, сочнее, еще… притягательнее, чем раньше, хотя я не думал, что это вообще возможно!

Когда поднял глаза — умер; снова умер, снова вернулся обратно, взорвался и, кажется, потерялся в лабиринтах собственного разума.

А это возможно?!

Поверьте, возможно. Когда образ, который ты так отчаянно не-помнишь, оживает и встает прямо перед тобой физическим воплощением всех твоих сожалений. Всего твоего отчаяния. Всей твоей боли…

Не хочу идти дальше. Мог бы? Разбил к чертям лодку своей памяти, лишь бы не идти дальше, ведь я помню… я слишком хорошо помню то, что произошло потом.

В ту ночь она впервые стала моей.

В ту ночь я окончательно понял, что навсегда останусь ее. До последней своей мысли…

Смотрю перед собой. Мне кажется, что если я не буду смотреть на нее, то так у меня будет больше шансов сохраниться перед окончательной своей смертью, но… гребаный Опиум.

Гребаная жизнь!

Я все на свете презираю, что мне пришлось привести ее сюда, ведь нет места лучше, чтобы заявить о своих отношениях, чем гребаный Опиум…

— Перед тем как мы зайдем внутрь, — говорю хрипло и тихо, но Маня тут же меня едко перебивает.

— Я все помню. Улыбаться и играть в счастливую пару для прессы.

— Я не об этом, блядь! — рычу и резко взгляд перевожу на нее.

Все. Тотал.

Я прямо чувствую, как грубо сжимаюсь, а потом… разлетаюсь на части, абсолютно полностью осознавая, что… ни хрена не прошло.

Ничего не было кончено тогда, ничего не кончено сейчас.

Все это во мне. Она во мне! И я ее за это ненавижу просто! За то, что она все разрушила! Гребаная сука…

Но.

Но…

Несмотря ни на что, я просто физически не могу допустить, чтобы Маше что-то угрожало. Я ее сожрать готов, но еще отчаяннее защищать буду. Даже если сам пострадаю, даже если против всего мира встать придется; плевать! Я буду ее защищать, ведь она смотрит на меня, оживляя чувства так легко, играючи! А я ощущаю, что она меня тоже оживляет, вытаскивая из опасного капкана, в который я сам себя загнал.

Ненавижу… господи, как же я тебя ненавижу за то, что забыть не смог. Ни на одно гребаное мгновение; и все потерял, когда тебя потерял…

— Когда мы зайдем внутрь, — хриплю еле слышно, — Будь рядом со мной. Никуда не уходи. И не смей разговаривать ни с кем, у кого будет фамилия Золотов.

— Что?

— Золотов, Маня! Включайся, твою мать!

— Я… не понимаю.

Она ежится. Возможно, я ее пугаю, но я сам себя пугаю.

Смотрю на нее и понимаю, что мне крышу рвет просто адски. Вспоминаю противную морду этого гребаного мажора, которого просто ненавижу! И пиздец…

— Он плохой человек, — вываливаю на нее, — Очень плохой, а это клуб его гребаного папаши. Он здесь точно будет.

Он тебя точно заметит.

— Зачем тогда мы приехали сюда?

Да потому что тут вся пресса Москвы будет в одном месте! Отличная возможно зафигачить им новость о моем внезапном статусе мужа!

— Тим?..

— Я в курсе, ты преследуешь цель вечно меня провоцировать и наказывать за то, что тогда случилось. За то, каким мудаком я был. По твоему мнению!

— По моему мнению?! — ударяет ее голосок, в котором прорезается негодование.

Я тяжело и сухо дышу. Бросаю взгляд на здание клуба — она меня послушает? Пронесет ли? Ни хера подобного.

Ни хера подобного!

Она сделает все наоборот. Лишь бы мне на хвост наступить — и я это знаю! Лишь бы посильнее задеть! Наказать! А я…

А я вспоминаю, как пришел в больницу к Саше, а он весь изломанный и избитый под капельницей. Я был с ним, несмотря на то, что мы не общались уже довольно долго на тот момент; я был с ним, когда ему сказали, что он никогда не будет больше играть. Я был рядом! Когда он понял, что лишился всего. Точнее, последнего, ведь его били прицельно и точно — в колени. И это без вариантов.

Я был там, и я предлагал свою помощь, но Саша послал меня на хер. Я предлагал и потом, но снова был послан туда же, а однажды Саша исчез. Потом я узнал, что он уехал обратно, чуть позже выяснил, что он начал пить. На финале я узнал и все, что случилось тогда на самом деле…

Как Даня его обрабатывал, как предлагал ему различного рода дичь. И как он трахнул его любимую девушку, которая… сука, не знаю, чем она там думала? Но оттуда начался фатальный конец и головокружительное падение вниз. От былой славы ничего не осталось. Теперь Саша работает учителем физкультуры в нашей бывшей школе, а Карина… сосет члены в ресторане под столом. Ну, это из последнего, что я знаю точно, так как видел лично.

И это он ее такой сделал. Гребаный Золотов, промывшей мозг так, что от той девчонки-хохотушки ничего не осталось…

Невольно представляю на ее месте Машу, и меня на части просто рвет. Злость поднимается обжигающей волной, и я до боли в пальцах стискиваю руль.

Он ее заметит.

Он точно ее заметит! Это без вариантов. Маша слишком красивая, слишком притягательная. Да, мы крутимся в разных тусовках по сути своей: я боксер, он футболист. И он только внутри своей команды царек, а еще за моей спиной Гриша, но… я представляю, что Маша будет так же в ресторане кому-то… и все.

И пиздец.

Я себя за это ненавижу, но резко завожу машину и сдаю назад.

— Тимур! Что ты…

— Закрой свой рот, блядь!

Срываюсь. Морщусь. В последний раз бросаю взгляд на «Опиум», но уже в следующее мгновение резко разворачиваюсь и побыстрее уезжаю от этого притона подальше.

Что ты делаешь?! Что ты творишь?! Мудак! Господи, какой же ты мудак все-таки… там! Внутри! Твоя карьера! Журналисты! Они тебя ждут! Это важно! А я только сильнее тачку разгоняю к городу, увозя отсюда то, что через боль и страдание навсегда осталось внутри меня.

Ее.

Мои чувства.

Мою любовь.

Единственную женщину, которую я когда-либо любил. И которую, сука! Твою мать! Всегда, кажется, буду любить…

Тачка разгоняется все быстрее. Мотор рычит просто бешено. Крышу сносит все сильнее…

Мне кажется, это наконец-то случилось. Момент, когда весь самоконтроль был послан на хер.

Из меня волнами вырывается все те моменты, которые я так долго прятал. То, где был так безумно счастлив, за этим сразу волна адской боли. Этой тоски. Тот вечер, когда я остался сидеть на стуле, пока она уходила…

Один.

И только ее запах, но ее больше не было. И не будет.

Я же знал. Знал, что сильно облажался, поэтому не было никакого смысла бежать за ней следом. Я бы только хуже сделал. При всех тех вводных я бы сделал только хуже. Кому нужна уже была моя правда? Да пошла она на хуй!

Все было кончено.

За один момент я просрал все, и остался один. Каждый день сходил с ума все сильнее и сильнее, пытался выбираться по-разному, по-плохому в основном, конечно же. Страдал. Скучал. На стены лез, на луну выл — буквально! И я топтался на той стороне берега, круги наворачивал, а как пройти-то?! По сожженному мосту хер пройдешь! Я не Иисус, я по воде ходить не умею!

Вот и остается: сходить с ума, бродить, а потом просто закрыл на хер все воспоминания в огромную такую шкатулку, которую потом спрятал поглубже и ни при каких обстоятельствах не доставал! (Почти). Только терял, терял, терял что-то безумно важное, а потом ненавидишь. Ведь все равно больно! И эта боль вечная, хуже зубной. Исходит из той самой шкатулки, из глубины твоей, чтобы нутро холодело, покрывалось шрамами… как иметь шрапнель в груди, но без вариантов ее вытащить.

Просто носишь в себе. Все идут мимо, у всех планы, у всех жизнь, а у тебя?..ты ничего не видишь. Какие там рассветы?

— ТИМУР! — приводит в себя ее ор, — ОСТАНОВИ МАШИНУ! ОСТАНОВИСЬ! МНЕ СТРАШНО!

Краем глаза отмечаю, что она глаза свои закрыла руками. Плачет? Морщусь. Сука.

Че ты так разогнался?

Не понимаю сам. То ли побыстрее ее в город хочу отвести, чтобы сбросить на хату и свалить подальше. То ли страшно так, что дышать не могу! Словно глаза Опиума меня преследуют, увидеть ее могут. Забрать, разрушить и сделать той, которая уж точно меня убьет.

Я же сдохну, если узнаю, что Маня моя стала хотя бы на один процент похожа на гребаную Карину… это без вариантов. Я прям сдохну! Сначала социальный суицид, потому что сначала я убью Золотова, а потом уже и сам… и все. И пиздец…

Она же боится…

Чувствую. Немного меня это отрезвляет, но из-за того, что все вырвалось и бежать мне от правды и своих собственных чувств больше как будто бы и некуда, бешусь просто дико!

Жму на тормоз.

В-ж-ж-ж-ж!

Тачка реагирует моментально. Зад начинает вилять, чернота трассы пожирает нас, а вокруг стоит густой пар. Резину, возможно, прожег к херам собачьим.

Сука.

Замерли. Темный салон разряжается нашим общим сухим, частым дыханием. Оно тоже напоминает кое-что… ха! Кое-что. Так сказал, словно это ничего не значило, а значило-то все! Не было больше такого, как в ту ночь. Впервые.

Я не хочу возвращаться. Пошла ты! Пошла ты в жопу, гребаная сука!

Как же я тебя ненавижу…

Резко открываю дверь, хлопаю ей и бегу. Куда ты бежишь? Да куда угодно, если честно.

Но недалеко. Словно поводок на шее срабатывает: я не могу оставить ее здесь одну. Так что недалеко, нет. Мне просто нужно время, и как жаль, что я не смогу на самом деле скрыться.

Это была херовая идея.

Это изначально была очень-очень херовая идея. Чему ты там радовался, мудак? Я же знаю, что радовался. Я же — это ты сам! Но чему?..зацепился за возможность побыть с ней рядом? Ха! Какой бред. Как и когда-то, ты снова в той же точке, глаза свои разуй! Ребенок ничего не поменяет. Ты не сможешь вернуться обратно, семь лет прошло! Семь!

Хожу из стороны в сторону, как зверь в клетке. Сердце в груди колошматит. Фары освещают трассу двумя длинными, параллельными коридорами. И это так, сука, символично! Мы с ней — эти самые коридоры, а между нами огромная пропасть из всего дерьма, которое когда-то произошло! Невозможно через это переступить; невозможно вернуться в ту первую ночь, когда я узнал, что может быть иначе. Невозможно…

Аккуратно открывается ее дверь.

Нет-нет-нет! Сиди в тачке! Я возьму себя в руки, но не подходи. Не приближайся. Ты — мой главный враг. Ты все это устроила! Из-за тебя я подыхаю каждый день! Из-за тебя… все из-за тебя!

— Тимур? — зовет меня тихо.

Не оборачиваюсь. Прикладываю руки ко рту, чтобы ничего не ляпнуть. Не получится сдержать? Начнем выяснять, а это кому нужно? Никому. Я не хочу. Ничего не хочу — лишь бы никогда тебя не видеть, но видеть постоянно хочется…

Какой бред. Какой тупик. Я колоритно проебался.

— Какого черта ты вытворяешь? — голос дрожит, Маня старается быть сильной.

Меня клинит адски.

Думаю, она это прекрасно видит и знает. Просто ей насрать. В принципе, как обычно.

— Сядь в машину и дай мне пять минут, — рычу еле слышно.

Надо ее осадить. Чтобы хуже не было. Просто — отвали! Но это была бы не Маша… разумеется.

— Нет, не дам! — дверь машины хлопает. Тонкий стук ее шпилек долбит прямо по мозгам.

Маша делает пару шагов на меня, воображение насилует меня ее образом.

Талия.

Грудь.

Ее гребаные бедра! Ее ноги! Кожа…

Я все помню. Каждый изгиб ее проклятой души, вкус ее, стоны. Все! И это все обваливается на меня резко, неминуемо и безжалостно.

Кроет еще больше. Я держусь за самоконтроль изо всех сил, как за поводья на дикой лошади, но с каждой секундой понимаю, что по итогу удержать у меня ничего не получится. И я убьюсь. Непременно убьюсь, этой секундой или следующей…

— Что ты творишь?! Почему мы уехали?! Это…

Ну вот и все.

Претензии окончательно подводят меня к черте. Я резко поворачиваюсь, и один взгляд за эту самую черту меня выталкивает.

— Почему мы уехали?! — рычу еле слышно, сухой вздох, и крик до боли в голосовых связках разбивает ночную тишину, — ДА ПОТОМУ ЧТО У ТЕБЯ ЦЕЛЬ ЖИЗНЬ — НАСРАТЬ МНЕ МАКСИМАЛЬНО СИЛЬНО!

Часто дышу. Аж колотит от эмоций! А ей хоть бы хны вообще. Лида в этом плане немного умнее. Она умеет вовремя заткнуть свой рот. С другой стороны, никакая Лида никогда не смогла бы довести меня до такого припадка… аж пот на лбу выступил. Может быть, я бы даже не удивился, если бы у меня в башке аневризма лопнула от перенапряжения. Может быть, так было бы даже лучше…

Маня ни хрена не боится, кажется. Она складывает руки на груди, чуть сильнее ее выделяя в проклятой, повторяющей ее тело, как вторая кожа, ткани. Я аж вздрагиваю. Она брови выгибает:

— Прости?

— Сядь в машину.

— Ни хрена! — усмехается нагло, — Ты меня сюда притащил. Ты заставил меня целый день потратить на все это!

Отгибается чуть назад, акцентируя внимание на своем теле. Зря. Я вздрагиваю еще раз — поводья натягиваются больше. По ощущениям, мой дикая лошадь подпрыгивает задницей вверх… самоконтроль утекает сильнее.

— А потом ты еще и меня обвинишь в том, что мы не попали в этот дебильный клуб! Правильно же я все понимаю?! Это же твоя стратегия?!

— Закрой свой рот… — шепчу, плотно закрыв глаза.

Закройся!

Но она давит только сильнее. Смешок проходится по нервам разрядом тока, а потом… происходит это:

— Ты же так и не научился ответственность нести. Я же во всем виновата, да? А ты у нас…

Пиздец.

Это Тотал. Вот это натуральный конец всему.

Я подлетаю к ней так быстро, как только может подлететь человек. Маша вспоминает об инстинктах самосохранения, отходит назад, но ударяется задницей о капот машины. Как итог: она почти на нем сидит, а я нависаю сверху. Одна рука крепко сжимает ее бедро, чтобы не дергалась. Вторая — шею. Я знаю, что мне ее трогать нельзя ни в коем случае, но ничего с собой сделать не могу. Она — магнит. Мой проклятый магнит…

— А кто виноват, м?! Ты мне, блядь, соврала! Кто виноват в этом?! Я?!

Ее испуг испаряется моментально, сменяясь обидой и злостью. Маша перехватывает мое запястье и шипит в ответ, не забывая вонзить ногти в кожу.

— У тебя амнезия?! Или обвиняя меня, так проще справиться с тем, что ты сам сделал?!

— Пошла ты на хер! — выплевываю, — Ты мне соврала! И ты всю эту ситуацию закрутила! Это была ты!

— ТЫ…

Что там «я» — похер вообще. Меня понесло.

— Я ненавижу тебя. Ты меня слышишь?! Я тебя ненавижу, сука! Ты все испортила! Ты все разрушила! Твое гребаное вранье и…

Ударяюсь носом о ее нос. Дыхание остается на губах. Я чувствую под пальцами ее бешеное сердцебиение, и меня кроет только сильнее.

Замираю.

Разум уже знает. Он уже на коленях умоляет: не делай этого, не делай этого, не делай этого. Помнишь? Как тебе было херово, когда она ушла? Ты помнишь? Как ты на стены лез и на луну выл? Не открывай этот ящик… помнить — помни, уже понятно, что не забудешь. Но не оживляй своих собственных призраков, так будет только…

Похер.

Я понимаю, что мне насрать.

Маня в моих руках. Она смотрит мне в глаза, и хотя я этого почти не вижу — похер! Я ее взгляд душой чувствую. Сердце ее ощущаю, тепло. Запах, от которого дурею… и я не могу сдержаться.

Просто не могу.

Подаюсь вперед, буквально вгрызаюсь в ее губы, и меня шарахает так сильно, что я чуть не падаю перед ней на колени.

Они подгибаются.

Хватаюсь за капот, через мгновение проталкиваю язык ей в рот, а еще через одно подхватываю под бедра и сажаю на свою машину. Жмусь. Ближе.

Мне так надо быть ближе…

Сердце разбивается на миллион частей. И это больно — мне больно, но в этот же момент, я как будто снова лечу. Глаза режет. В носу колет, а я целую ее, вдыхаю ее запах, вонзаю пальцы в кожу и тяну ближе-ближе-ближе, потому что…

Я так устал по тебе скучать. Я так устал только держать в подполье все свои мысли. Я так… устал ломать себя, что… просто разжимаю пружину и выпускаю наружу правду.

— Ты соврала мне… какого хера ты мне соврала? Все могло бы быть по-другому…

Губы оставляют на ее коже быстрые, смазанные поцелуи. Руки забираются под юбку. Я снова ее целую, не дав ничего толком сказать. Да мне и не надо. Сейчас точно. Мне насрать, и что она скажет? Снова разрушит этот момент, который опять отдалит нас друг от друга на миллионы галактик? Я не хочу. Не могу этого позволить! В эту секунду все, чего я хочу — это быть рядом с ней, ведь… да, потом будет адски больно, но сейчас я могу дышать спокойно.

И не ноет под ребрами.

И не тяжело.

И шрапнели будто бы нет.

Если притвориться, если на мгновение обо всем забыть, будто бы я не облажался, а она не соврала — я счастлив.