Бывшие. Любовь, удар, нокаут

«О страхе»

Тимур, 27

— …А куда мы пойдем? А что там будет? А ты покажешь свой шкафчик? У тебя же есть свой шкафчик? Видел, да? Да? Как я опрокинула эту штуку…

Мелкая тарахтит без передышки, пока мы спускаемся по лестнице на первый этаж. Самое тупое — на меня пялится, а не под ноги свои! Крохотные.

— Под ноги смотри, — подрыкиваю.

Если честно, злюсь. Еще честнее? Волнуюсь. Внутри все сжалось и напрягается только сильнее, когда ее лапа в странном, светло-сером кеде с какими-то рожами на шнурках, опускается на ступеньку. Идет она смешно, кстати. Вперевалочку, вцепившись в тонкие оградительные шнуры на перилах. Полагаю, хотя бы за это спасибо? Какая-то поддержка, потому что Алиса меня не слышит вообще.

— Твой подарок, кстати, он все еще у меня. Я в нем сплю. Он большой. А можно еще один, но поменьше и…

Этот момент происходит внезапно, даже если ты его ожидаешь. Они всегда происходят очень внезапно... Глупая девчонка оступается, издает комичный, но до ужаса уродливый, пугающий звук, что-то вроде «уоооу!» И начинает валиться.

Охренеть. У меня так сердце не дергалось, так мир до одной точки не сводился никогда! Даже если взять во внимания момент, который я бы мог со спокойной душой охарактиризовать, как самый страшный за последние пару лет: когда я угодил в колею, меня снизу подбило и подкинуло аквапланирование, и я чуть не вылетел с МКАДа прямо в огромную сосну. Мне тогда хоть и повезло, я успел выйти и правильно себя повел, не испугался, но это было близко. И я клянусь! Я думал, что ничего страшнее со мной произойти не могло.

Но я ошибался.

Алиса начинает падать вперед (или мне так кажется?), мое сердце останавливается, адреналин резко взрывается в крови, и я еще резче подаюсь вперед и хватаю ее за шкирку.

Дышу тяжело и сухо. Прижимаю ее к себе. Она тоже застыла.

Теплая, маленькая… ручки ее вцепились в шею. Живая…

Слава господи!

— Я же просил! — рычу, переведя взгляд на мелкую, которая теперь со мной на одном уровне.

Лупит глазами по пять копеек. Так близко…

Теплая. Крохотная! Почти не весит ничего. Касается меня.

Ток.

Я злюсь еще сильнее! А сердце долбится-долбится-долбится…

— Чего я под ногами не видела? — тихо говорит она, разглядывая меня во все глазища, — А тебя не видела. Ты красивый. И родинка…

Указательный пальчик тыкает мне в родинку рядом с носом.

— У меня такая же.

А я, блядь, не вижу.

Сука…

Дергаю головой, молчу. Нельзя ей вываливать все то, что я думаю — надо молчать! Хотя очень хочется. Еще больше хочется оторвать ее от груди, на пол поставить и, чтобы свалила подальше — чтобы не видеть! Не чувствовать! Тепло ее крохотного тела, ручки эти нелепые, как кеды свисают и бьют меня по бедрам. А главное — не осознавать! Что это все… мое.

Мое…

— Пошли уже, — с досадой шиплю.

Поставить ее на пол тоже не ставлю. Стремно. Этот ребенок настолько нелепый, что упасть может на ровном месте — нужно оно мне? Нет, не нужно. Эта дура орать будет до второго пришествия, пошли они все в жопу! Хочу тишины.

Вот и все.

Спускаемся, и на ровном месте я уже могу ее отпустить — отпускаю через пару мгновений. От нее вкусно пахнет. Почему-то чем-то сладким. Возможно, сырниками? Но я не уверен, просто не завтракал.

— Идем, — роняю тихо, поворачиваю в сторону просторного холла.

В целом, я могу провести ее по всему помещению, правильно? Правильно. Но! Я с лестницы ее еле спустил, ну его на хрен! Лучше побудем там, где много народа. Да… лучше туда.

Веду ее сразу в зал. Мелкая забывает о том, что чуть шею себе не свернула почти за мгновение! И уже вовсю скачет вокруг меня. Опять говорит. Лопочет что-то, не останавливается и поджигает. Меня изнутри…

Маня

Я не могу усидеть на месте. Григорий что-то говорит о том, что мне нужно будет делать и как, но я то и дело оборачиваюсь и смотрю на выход.

Хочу сбежать.

Хочу к Алисе! Я всегда нервничаю, когда приходится оставлять ее с посторонними людьми, ведь очень многое может произойти.

Серьезно.

Очень. Многое.

Алиса — гиперактивный ребенок, у которого в заднице гиперактивный снаряд, она никогда не сидит на месте! И даже если тебе на мгновение покажется, что она устала там… что она чем-то занята — ха! Никогда нельзя доверять этому чувству на сто процентов. Люди к такому могут быть не готовы, и я понимаю. Тут даже не в злости на Аксакова дело, правда. Просто это объективная оценка: я своего ребенка знаю, знаю, на что она способна, а они все — нет. И это, полагаю, нормально.

— Ты нервничаешь? — вырывает из мыслей Григорий.

Я резко перевожу на него взгляд, нервно усмехаюсь, сжимая мокрые от волнения ладони, мотаю головой.

— Нет, я вас слушаю. Продолжайте.

— Маш, он действительно справится. Тимур не такой безалаберный, он умеет…

— Не нужно рассказывать мне о Тиме! Я знаю, что он умеет обращаться с детьми! — перебиваю резковато, поэтому сразу чувствую небольшой укол вины… ну и страха, если честно.

Все-таки это не Аксаков, с которым я могу себе позволить шипеть и остро колоться. Это «продюсер». Серьезный, взрослый дядька. Со связи и бла-бла-бла. Вряд ли он любит, когда ему хамят, если даже дочери не позволил это сделать.

— Извините.

— Ничего страшного. Хочешь? Подойди к окну и следи за ними. Спорю на что угодно, Тим не поведет ее по зданию, он ее сразу в зал потащит.

Эм… почему?

На миг мне хотелось это спросить, но потом желание пропадает в нерве. Просто испепеляется. Я встаю и принимаю приглашение: обхожу его стол, Григорий поднимает жалюзи, и передо мной открывается вид на огромное помещение.

Там людей просто куча! Молодые бойцы тренируются. Несколько рингов, тренажеры… проще говоря, куча тестостерона… и моя Алиса. Она идет рядом с Аксаковым и скачет вокруг него, как обезьянка.

Я вздыхаю с облегчением… слава господи! Все нормально. И она не грустная, значит, этот придурок все свое дерьмо только для меня копит — ну и славно. Лишь бы не на нее…

— Сказал же.

От голоса Григория вздрагиваю и резко поворачиваю голову. Он стоит рядом, сжимает руки за спиной и улыбается. Странно улыбается…

Надо ли спрашивать, что его так веселит?..

— Знаешь? Я в детстве просто обожал охоту…

Эээ… простите?!

Плавно перевожу взгляд на Григория, а у самой начинают покрываться холодом и мурашками все внутренности. Это вообще к чему сейчас было сказано?! Что за хрень?! Или… о господи, серьезно?..

— Это что? Угроза?

Григорий молчит пару мгновений, слово, пребывая вовсе не здесь. Потом моргает. Потом смотрит на меня и хмурится:

— Что, прости?

Так. Ладно. Фу-у-ух, выдохнули. Раз сказала «а», надо говорить и «б». Только без хамства. Держи себя в рамках и помни, с кем ты разговариваешь.

Откашливаюсь и тихо продолжаю свое «б».

— Ну… вы выставили Аксакова, мы наедине. Что сейчас будет происходить? Угрозы?

Григорий еще секунду молчит, а после его губ срывается сбитый смешок.

— Угрозы? И по поводу чего?

— Я знаю, что ваша дочь встречается с ним. Не притворяйтесь. Сейчас вы скажете мне, чтобы я ни на что губу свою не раскатывала? Я…

Меня перебивают вероломным, но искренним, громким смехом.

Застываю.

Так, окей. Я вообще не понимаю, что происходит…

— Ну ты… фантазерка, конечно, Мария… — протягивает он, улыбается. Тепло. Даже по-отечески как-то, — Тебе не кажется, что это… ну как-то слишком банально? Отец-бизнесмен угрожает бедной девушке, чтобы сберечь постель своей дочери в сохранности. Попахивает мыльными сериалами, нет?

— К чему тогда вы сказали про охоту?

— Ну уж точно не к этому, — он усмехается еще раз и возвращает взгляд в зал, — Я взрослый человек, Мария. И я не собираюсь разводить бессмысленную, дешевую драму.

Сомнительно немного, конечно. Но окей.

Сжимаю себя руками и киваю, глядя на то, как Алиса прыгает на красную грушу и пару раз на ней раскачивается, глядя на Тимура. Он нервно перебирает своими пальцами.

— Я сказал об охоте, потому что вспомнилось и, как мне кажется, очень в тему, — вновь тихо начинает Григорий, — В смысле… я давно уже не охочусь, но мне это действительно когда-то нравилось. Наверно. Мой отец любил охотиться, а я любил быть рядом с ним, вот только… однажды кое-что случилось. Когда мне было около тринадцати лет.

— Что?

— Я увидел настоящий страх. Ужас. У животного, которое понимало, что через мгновение его уже не станет — и тогда… я понял, что даже время с отцом того не стоит. Просто не смогу! Снова взять ружье и навести его дуло на живое существо…

Хмурюсь. Зачем мне эта информация?

Григорий снова переводит на меня взгляд и с печальной улыбкой жмет плечами.

— Но я навсегда запомнил этот взгляд. Этот страх и ужас… Знаешь? Я ведь всех этих парней подобрал из похожих ситуаций. Как у Тимура, думаю, ты понимаешь, о чем я говорю.

Понимаю…

Я все знаю о его «ситуации», и когда-то я ненавидела его отца. Что говорить? Я до сих пор его ненавижу, если думаю об этом.

Но я не думаю. Не позволяю себе. Тогда приходит жалость, тогда сразу хочется оправдать Аксакова, пожалеть его. А я не собираюсь его жалеть! Семь лет ему не было жалко ни меня, ни нашего ребенка…

Отвожу взгляд в зал. Тимур стоит к Алисе ближе. А она все качается… туда-сюда; сюда-туда. И громко, задорно смеется…

— Я сам был в его ситуации когда-то, — еле слышно сознается Григорий.

Застываю.

Тяжелый выдох. Он издает сбитый смешок.

— Мой отец рано умер. Когда мне было пятнадцать, его уже с нами не было. В шестнадцать мать привела другого мужчину, и он… был самым настоящим ублюдком. Пил, бил… все по классике. И здесь каждый прошел через то же самое…

— К чему вы это говорите? Я все еще не понимаю, — шепчу хрипло.

Григорий медлит пару мгновений.

— Да все просто. Ты бесишься, и тебя можно понять.

— Простите?!

— Говорю: я видел твой взгляд, которым ты готова была придушить Тима за то, что он с ребенком идти не хотел. Ты злишься…

— А вы бы не злились?!

Та-а-ак… тормози! Это уже совсем лишнее.

Прячу взгляд обратно в дочь, но он с меня своего не сводит. Мягко улыбается, вижу боковым зрением. Что смешного?! Черт возьми…

— И я бы злился. Все бы злились, особенно мать. Ты думаешь, что он ведет себя так, потому что не хочет к ней близко подходить?

— Мне плевать.

— Лукавишь… но ничего страшного. Не волнуйся. Твоя тайна умрет вместе со мной.

Что, блин?!

Достал! Мне не нужен психоанализ.

Снова на него смотрю и вздергиваю подбородок.

— Давайте обсудим насущные проблемы? Мне еще ехать к своему адвокату.

— Ммм… к своему адвокату?

— Ну вы же не думали, что я подпишу какие-то бумаги без адвоката?

— Не думал, — улыбается он, потом кивает и присаживается в свое кресло, — Хорошо. Тогда продолжим разговор…

Я отворачиваюсь и киваю. Внутри ощущаю какой-то странный коктейль: с одной стороны облегчение, с другой? Да тоже его, но построенное на странных, острых иголочках.

О чем он говорил? К чему это все было? Непонятно…

— Он боится ее, — вдруг слышу тихий шепот, — Он безумно ее боится, Маша.

— Боится? — морщусь, а у самой сердце стучит бешено в груди, — Какой бред! Это…

— А ты сама спроси. Если, конечно, осмелишься и перестанешь бояться…

Тимур

Алиса сходит с ума. Мне стало немного поспокойней, конечно, но я с нее глаз коршунский не свожу ни на одно мгновение! Стою рядом, в любой момент готовый ее подхватить.

А она смеется…

Ступор какой-то, если честно. Что ее смех во мне вызывает? А взгляд? А дебильный вопрос под номером «стотысячный»? Я не знаю.

Диссонанс, шум в башке. Но я слежу… и даже не замечаю, как к нам подходят со спины.

— Она, конечно… кхм, немного… странная.

Лидия.

По нутру от ее голоса проходит мощная волна… раздражения. И нет, не из-за того, что она чуть не скатила нашу деловую встречу в базар, а потом… хотя! Да! Именно поэтому!

Она бесит меня дико только поэтому! Какая еще причина может быть?!

— Может быть, повернешься ко мне лицом?

— Я слежу за ребенком.

Лидия издает тихий смешок.

— Серьезно?

Блее-е-а….

Веду головой, разминаю шею. Я впервые ловлю себя на мысли, что настолько сильно не хочу быть рядом с ней сейчас.

Такое случалось и раньше, конечно. У кого не случается? Но обычно мне всегда удавалось спихнуть все на усталость. Или не спихнуть? Неважно, короче. Суть в том, что сейчас я прямо в диком откате от этих отношений. Меня бесит, раздражает, калит. Я хочу, чтобы она ушла, а еще… зачем-то меняю позу так, чтобы скрыть от ее взгляда Алису. Дурость? Ну да. Просто затекли ноги.

— Да, Лида. Серьезно, — цежу сквозь зубы, — Она только что чуть себе шею на ступеньках не свернула, и я не хочу…

— Хватит уже…!

Она повышает голос. Алиса тут же переводит взгляд на нас, часто моргает. Пытается понять? Наверное, да.

И меня окончательно несет…

Я резко поворачиваюсь и рычу, глядя на Лиду сверху вниз:

— Хватит орать и пугать ее — вот что действительно пора заканчивать! И второе: она чуть с лестницы не навернулась, чуть себе шею не свернула, а ты требуешь к себе внимания?! Серьезно?! Да от нее нельзя ни на мгновение отворачиваться! Включи голову наконец-то!

Лидино лицо искажает гримаса злости.

— С каких пор тебе не насрать?!

— Ты что… ты дура, да?!

— Хватит со мной...

— А как с тобой по-другому?! Я только что…

— Она не свернет тебе шею!

— Это мой ребенок! — повышаю голос, — И я должен рисковать?! Ради того, чтобы удовлетворить тебя?!

— Твой ребенок, значит?

В ее голосе яд. Не могу этого обосновать, но он травит меня просто дико! И я не сдерживаюсь. Делаю к ней шаг и рычу тихо, предостерегающе:

— Если ты не можешь принять этот факт, то, пожалуй, нам действительно стоит снова открыть ту самую тему.

— Я тебя предупреждаю...

— Это я тебя предупреждаю!

— Ты меня шантажируешь! Я должна улыбаться внезапно найденной телке с ребенком?!

Ее пренебрежение лупит еще сильнее. Я от него даже вздрагиваю и... окончательно теряю берега.

— Я тебя не шантажирую, твою мать! Я говорю тебе правду: если ты не в состоянии принять спокойно тот факт, что у меня есть ребенок — нам не по пути! Потому что я ее никуда уже не дену, ты поняла?! Она есть. И она всегда будет! Ты...

— Да пошел ты!

Возможно, последнее было явно лишним. И вообще. Многое было явно лишним, головомойки теперь не избежать — я уже вижу обещание в брошенном, злобном взгляде, который прерывается просто. Лида резко поворачивается и сбегает.

Я закрываю глаза и откидываю голову назад. Сука-а-а…

Нет, мне ясно, почему она вдруг стала такой, но после того как Алиса появилась — все; у нас с Лидой максимально разладилось. Мы будто бы говорим на разных языках, и будто бы пытаемся общаться с разных планет. Такого раньше никогда не было. Ни-ког-да… разве что, когда разговор заходил за свадьбу?..

— Принцесса злится на тебя? — раздается тихий голос позади, я поворачиваюсь.

Алиса стоит передо мной. Она теребит свою пушистую сумочку, смотрит на меня открыто. И я шепчу в ответ…

— Да. Немного.

— Почему? Ты сделал что-то плохое?

— Я сделал много чего плохого, если честно.

— Мама тоже на тебя злится…

Сердце резко сжимается. Еще бы…

— Так что, наверно, и правда. Зачем?

— Зачем «что»?

— Делаешь плохое? Это же не прикольно.

С губ срывается тихий смешок. Как точно, насколько в цель…

— Не знаю, как иначе. Наверно.

Зачем я ей это говорю? Алиса не понимает. И слава богу, конечно, и, конечно, может быть, поэтому и говорю.

Мелкая кивает пару раз, притворно оглядывая зал, а потом переводит на меня взгляд и улыбается.

— Я тебя научу, как надо хорошо? Хорошо? Ты только слушайся. И на тебя потом никто злиться не будет… чшшш, — она прикладывает крошечный пальчик к губам, а глаза ее сияют тысячей огней, — Это мой секрет, но я умею, чтобы не злились.

— Часто приходится, да?

— Что?

— Применять навык на практике.

Она задумывается.

— Ну да. Бабуся называет меня хулиганкой.

— Твоя бабуся… любит называть всех по-разному.

— Тебя оболтусом.

— Меня оболтусом.

— А мне?

— Что тебе?

— Как мне тебя называть можно? М?

Пиздец.

Меня как будто с ноги прошибает в грудь, а все тело поражает молнией в миллион ватт. И все это сразу!

Стою. Молчу. Смотрю на нее — глаз не оторвать! А Алиса слабо улыбается и тихо добавляет, чтобы окончательно отправить меня в нокаут:

— Я не хочу оболтусом. Не знаю, что это значит, но слово какое-то неприятное. Мне кажется, что ты совсем не похож на оболтуса. Только грустный… почему ты такой грустный?

Потому что, кажется, я не могу дышать. И никогда больше не смогу сделать ни одного полноценного вдоха…