Докторша. Тяжелый случай

Глава 10

Я смотрела на Андрея, пытаясь понять, что у него в голове. Работа с людьми многому учит — сейчас я видела то, что молодая жена никогда бы не заметила. Как не заметил и разливающийся соловьем Григорий Иванович — этот слишком верил в себя.

Когда он вошел — не дожидаясь приглашения — в спальню хозяйки дома, любой хозяин на месте Андрея отреагировал бы немедленно. Да, врач имеет право входить в палату пациента. Но все же дождавшись ответа. Пусть не самой пациентки, пусть сиделки. Приглашение совершенно формальное — но все же приглашение.

Андрей, закованный с ног до головы, как в броню, в этикет и приличия, должен был бы одернуть доктора, когда тот появился на пороге. А он завис, какую-то долю секунды глядя в пространство. И только потом плечи расправились, спина выпрямилась, и к врачу развернулся непроницаемый государственный муж.

Вот только когда он на миг оказался боком ко мне, стало видно, как судорожно стиснулись за спиной его пальцы. Словно он пытался удержать сам себя. А когда его взгляд снова вернулся ко мне, его глаза не выражали ничего. Совершенно ничего.

Мозг лихорадочно заработал. Я сотни раз разговаривала с родственниками пациентов — счастливыми, сраженными горем, готовыми убить врача, который, по их мнению, погубил роженицу или ребенка. Я знала, как говорить со студентами. С чинушами из Минздрава. Я должна найти, что сказать, чтобы от меня отстали с ланцетом!

Но что?

Объяснить, почему кровопускание не помогает при сепсисе? Пробовала пять минут назад, рассказывая про электролиты. Медиаторы воспаления, повышенная проницаемость сосудов, объем циркулирующей крови… Прозвучит как бред, слишком далеко ушла наука за два века. Лишнее подтверждение для доктора: я не в своем уме.

Обратиться к логике? «Ты же слышал, я рассуждаю разумно». Действую еще разумнее — намешала какую-то бурду, обозвала эликсиром жизни. Ну хорошо, не я обозвала. Сам Андрей. Неважно. В таком состоянии, как он сейчас, люди не способны мыслить логически.

Закричать и начать сопротивляться? Во-первых, я не справлюсь даже с одним здоровым мужчиной, тем более — с двумя. Во-вторых, получится отличное подтверждение слов доктора про агрессию. Пациент неспособен принимать решение, значит, решать должен кто-то другой.

Попросить защиты? В конце концов, муж должен защищать свою жену⁈ Кому должен — всем прощает. Взгляд у него сейчас такой, будто он собственными руками вот-вот мне шею скрутит. К тому же попросить помощи значит признать: я неразумный ребенок. За которого все решают мужчины.

Ударить по гордости? «Ты, светлоярский губернатор, позволяешь чужому человеку без стука вломиться в спальню своей жены, распоряжаться у тебя в доме, как в своем собственном!» Нет. Андрей умен. Манипуляции считывает мгновенно — прежняя Анна пробовала — и может поступить наоборот только для того, чтобы сломать мою игру.

Вообще ничего не говорить? Молчание — знак согласия. Доктор перейдет к действиям, Андрей не вмешается, и через пять минут мою вену вскроют. Будут выпускать кровь, пока я не отключусь. Пока организм «не успокоится».

В моем случае — упокоится. После родов, сепсиса, предыдущих кровопусканий — бог знает, сколько их было — для меня и половина стандартной донорской дозы может оказаться фатальной. А здесь не мелочатся, начинают с полулитра, и чем опаснее состояние, тем больше «дурной крови» следует выпустить, чтобы «уравновесить гуморы».

Грудь будто сжал ледяной обруч, холод от него потек вниз, к ногам. Во рту пересохло. Адреналин, мать его. Тело готовится бежать. Вот только бежать некуда.

Все, что у меня было: моя память, знания, непререкаемый авторитет высококлассного профессионала, подтвержденный регалиями, — все разом аннулировалось этим веком, шелковым пеньюаром и приговором стоящего в дверях человека. Я — пациентка, вот только никакого информированного согласия с моей стороны не предусмотрено. Бесправный объект лечения.

— Андрей Кириллович, — начала я.

Прежняя Анна назвала бы его по имени. Стала бы заламывать руки и рыдать. Значит, я должна оставаться спокойной как удав. Даже если от страха крутит кишки, а во рту сухо, как в Сахаре.

— Сегодня утром ты сказал, что у меня есть характер и потому ты готов уважать мое решение, даже если я выбираю смерть.

— Андрей Кириллович, вы же понимаете, что… — Доктор шагнул к нему, пытаясь поймать взгляд, но муж по-прежнему пристально смотрел на меня. Только на меня.

— Самоубийство — непростительный грех, — продолжала я. — Однако ты был готов с ним согласиться.

Я шла по краю и знала это. Но других вариантов не осталось.

Андрей дернул щекой.

— У тебя хорошая память.

— Ты сам подтвердил: близость смерти меняет.

Он усмехнулся. Промолчал.

— И если ты готов был позволить мне навсегда погубить собственную душу — хуже мне уже не будет. Дай мне два дня. Проведем эксперимент, как в физике. Всего два дня. Если мне станет лучше — значит, так тому и быть. Если хуже — значит, Григорий Иванович прав и он волен лечить меня, как сочтет необходимым.

Григорий Иванович не выдержал. Его только что обошли. Пациентка, являющаяся объектом лечения, посмела обратиться к мужу напрямую, минуя эксперта, и тем самым нарушила всю выстроенную иерархию. Он вклинился между нами, заслоняя мужу обзор. Грубейшее нарушение этикета. Но никто не обратил на это внимания.

— Андрей Кириллович, это не эксперимент, это смертный приговор. При родильной горячке счет идет на часы. Я видел десятки таких случаев.

Его мягкая обходительность исчезла. Доктор говорил страстно, почти умоляюще.

— Кратковременное улучшение, родильнице кажется, что она начинает выздоравливать, она встает с постели. Родственники радуются вместе с ней, пока лихорадка не возвращается и не валит ее с ног. Родные бегут за врачом, но врач уже не в состоянии ничего сделать, потому что организм исчерпал последние силы.

Он говорил искренне, чтоб его. Он действительно верил в это — что он пытается меня спасти, что я сошла с ума или намеренно хочу умереть.

Потому что поверить мне, позволить мне действовать по-своему означает признать: всю свою жизнь, с восемнадцати лет, когда он получил диплом врача, он лечил неправильно. Самому мгновенно отобрать у себя весь смысл собственной долгой жизни, когда она уже начинает катиться к закату.

Способен ли на это хоть один живой человек?

— Вы образованны. Вы воевали. — Казалось, еще немного, и он схватит Андрея за рукав для пущей убедительности. — Вы знаете: в бою промедление смерти подобно. Здесь то же самое. Если мы не действуем сейчас — завтра будет поздно. Вы уже похоронили сына, похороните и супругу.

Андрей прикрыл глаза. Всего на миг, но это почти незаметное движение казалось сильнее любого крика.

Однако доктор тоже его увидел.

— Я понимаю. Анна Викторовна — ваша супруга. Вы хотите уважать ее волю. Это благородно. — Голос стал мягче. — Но посмотрите на нее. Послушайте, что она говорит.

Он отступил так, чтобы видеть нас обоих, повел рукой в мою сторону.

— «Эксперимент!» — почти выкрикнул он. — Какой здоровый человек называет собственную жизнь экспериментом? Это болезнь говорит, Андрей Кириллович, а не ваша жена. Лихорадка. Анна Викторовна не сознает, что творит. Она не может принять решение за себя — так же, как ребенок не может решить, нужна ли ему ампутация гангренозной ноги. Он будет кричать, сопротивляться, умолять не трогать. Но мы — взрослые. Мы знаем: если не отрезать — он умрет.

Он перевел дыхание. Вытер лоб платком.

— Вы мужчина. Глава семьи. Ответственность на вас. Не позволяйте больной совершить самоубийство только потому, что она не осознает последствий. Будьте милосердны. Спасите ее, как подобает мужу — даже от нее самой.

Андрей медленно, тяжело повернул голову к врачу. Перевел взгляд на меня. На графин с раствором электролитов. Снова на меня.

Я молчала. Все, что я могла сказать, уже было сказано. Начнут действовать — буду сопротивляться. Сколько получится.

Андрей тоже молчал.

Доктор, решив что говорить больше не о чем, вынул из кармана кожаный футляр. С ланцетом, судя по всему.

Андрей отвернулся от меня. Шагнул к доктору — и я перестала видеть лицо мужа.

— Григорий Иванович, я благодарен вам за все, что вы сделали для меня и для моей жены. Однако венец Господа Бога тяжеловат даже для вас. Пожалуйста, оставьте нас.

Пальцы доктора, уже подцепившие застежку кожаного футляра, замерли. Лицо утратило привычно доброжелательное выражение, явив искреннюю растерянность. Он просто не мог поверить, что его, светило губернской медицины, останавливают в шаге от спасения пациентки. Готова поспорить, про венец Господа он даже не услышал.

— Ваше превосходительство… Андрей Кириллович, помилуйте, — попытался он воззвать к здравому смыслу. — Это же верная смерть! Вы не можете…

— Я сказал — оставьте нас. Счет пришлете с мальчишкой.

Андрей не повысил голос ни на полтона, но столько в нем было холодной власти, что доктор отшатнулся и побледнел.

В следующий момент Григорий Иванович справился с собой. Уязвленная гордость профессионала помогла. Губы сжались в тонкую линию, плечи распрямились. Взволнованный спаситель превратился в оскорбленного мэтра, который столкнулся с дремучим, упрямым невежеством.

— Как вам будет угодно, — сухо произнес он. — Вы хозяин в собственном доме, и над вашей женой нет власти превыше вашей — кроме Господней. Однако мой долг обязывает меня сообщить: с этой минуты я слагаю с себя всякую ответственность за здоровье Анны Викторовны. Исход вашего… эксперимента будет лежать исключительно на вашей совести, Андрей Кириллович.

В его взгляде, обращенном на меня, христианская жалость к умалишенной мешалась с брезгливостью по отношению к источнику неприятностей.

— Агония может быть крайне мучительной, Анна Викторовна. Я должен вас предупредить.

«Я знаю», — едва не вырвалось у меня.

Он распахнул дверь, помедлил на пороге. Я подобралась — неужто передумал?

— Когда состояние вашей жены ухудшится, присылайте за мной, — произнес он с видом великомученика. — Я — врач. Я не держу зла на ослепленных горем людей и не откажу в помощи даже тем, кто отверг ее сейчас. Что смогу — сделаю, остальное в руках Господа.

Он коротко, безупречно вежливо поклонился.

— Честь имею.

«Я тоже служу, и я тоже знаю, что такое долг», — говорила эта фраза.

Дверь за ним закрылась. Мягко, аккуратно, без малейшего хлопка — Григорий Иванович не позволил себе скатиться в истерику, сохранял лицо до конца.

Я медленно выдохнула, обмякая в кресле. В голове зазвенело, и задрожали руки. Ушел? Совсем? Да, вот скрипнула дверь. Вот застучали лошадиные копыта.

Ушел.

Только в комнате слишком долго было тихо. Я вздохнула. Посмотрела на Андрея.

— Спасибо.

И оцепенела под его взглядом.