Докторша. Тяжелый случай

Глава 20

Завтрак мне принес один из кухонных мальчишек.

— Тихон Савельевич велели передать, что Марфу вашу он на кухню не допустил, как было приказано, и ждет, пока вы особо распорядитесь на этот счет, — оттарабанил он явно заученное.

— Передай Тихону Савельевичу мою благодарность и что я непременно распоряжусь, как придет время, — ответила я.

Выудила из кошеля копейку, вручила мальчишке: все же его обязанность на кухне помогать, а не барыне прислуживать. Он просиял и испарился.

А я задумалась. Десять дней до бала. Выделение вируса после болезни может продолжаться до двух недель. Вот будет весело, если после бала у губернатора все высшее общество города сляжет. Впрочем, Андрей в любом случае будет нанимать людей: постоянный штат дома… дворня, поправила я себя, справлялась с обслуживанием господ и неиссякающих гостей: за обедом в доме собиралось человек двадцать. Но на балу будет раз в десять больше.

Значит, мне надо, во-первых, придумать, как приучить собственную дворню регулярно мыть руки, а во-вторых, как-то заставить это делать нанятых людей. Откуда-то же кухонная девка притащила эту заразу.

Я вздохнула, подняла клош, и ароматы мигом вытеснили из головы все мысли о заботах. Еда, которая так пахнет, заслуживала того, чтобы насладиться ею в умиротворенном состоянии духа.

Как Тихон сумел сотворить такое чудо из обычной перловки? Каша, что мне подали, ничем не напоминала ту, к которой я привыкла в больницах — жесткую как дробь. Тихон сварил ее на молоке, сдобрил распаренным маком, и получилась пища богов. Нежнейшая, прямо-таки пуховая. Перловку дополняла пара крутых яиц. Таких я тоже никогда не пробовала. Белок не белый, а густого кремового оттенка, желток — насыщенный, с маслянисто-ореховым привкусом. И чай с травами. Я распознала мяту и душицу, но в заварке явно было что-то еще. Надо будет организовать повару премию. В смысле, чаевые: здесь было нормальным, если хозяева и гости после особо удавшегося обеда посылали на кухню деньги. Тихон имел приличный приработок. И после губернаторского бала Андрей наверняка пришлет ему дополнительное вознаграждение.

Кстати, о бале. Где там экономка с бухгалтерией?

Серафима Карповна постучалась, как раз когда я потянулась к колокольчику. Как будто караулила или мысли читала.

— Доброе утро, Анна Викторовна. Вот книга, которую вы просили.

Она положила на стол рядом со вчерашними тетрадями еще одну. Пухлую, но такую же аккуратную, как остальные. Словно в нее один раз записали информацию и отложили, чтобы больше не возвращаться. Возможно, так оно и было: мало кто перечитывает бухгалтерские документы при свечах долгими зимними вечерами.

Я отставила в сторону посуду.

— Благодарю вас, Серафима Карповна. Я позову, когда понадобится ваша помощь.

Она удалилась с поклоном. Я раскрыла тетрадь. Пробежала взглядом первую страницу. Зажмурилась, потерла глаза.

Нет. Мне не мерещится.

Бокалов для шампанского четыреста штук. Рюмок винных розового стекла шестьсот штук. Бокалов для прохладительных напитков — шестьсот штук. Рюмок водочных…

Куда столько? Солдатский полк поить из рюмок розового стекла?

Масленичный бал, конечно, мероприятие серьезное. Можно сказать, губернского значения. На него приглашают всех дворян губернии — многие приезжают из своих поместий к городским родственникам ради такого дела. Всех крупных чиновников. Мало того — купцов первой гильдии с женами и детьми, а Светлоярск — город купеческий. Больше двух сотен человек. Но две сотни, а не шесть!

Впрочем…

Буфетные столики у дверей бального зала. На них питье: компоты и морсы, как я бы сказала сейчас. Блюда с конфетами и пирожные. Кавалеры подают даме питье на ее вкус и конфету, официанты подхватывают опустевшие бокалы и тарелочки, собрав на поднос, поспешно уносят. У другой двери — столовый буфет, там закуски и легкие вина. В комнатах отдыха для дам и кавалеров, где можно поправить туалет, сменить порванную или испачканную перчатку или просто прилечь на кушетку на пару минут, — столик с напитками. И это не говоря об ужине, именно он, а не танцы, должен стать кульминацией бала.

Прежняя Анна не задумывалась, откуда что берется. Я смотрела на строчки, а перед внутренним взором выстраивались эвересты бокалов и рюмок, колонны тарелок.

«Разбито бокалов», — прочитала я, и в сознании возникла отдельная гора — из осколков стекла и фарфора.

К слову, где хранятся эти горы посуды? Память предшественницы ничего не могла мне подсказать. Анна просто не желала интересоваться такими вещами.

Не желала — или боялась интересоваться? Она выросла в Санкт-Петербурге, где ее семья снимала квартиру в четыре комнаты. Скромно, почти бедно. Лето проводила в деревне, где властвовала экономка. Чтобы пристроить дочь замуж, семья влезла в долги: бальные платья дороги, а где, как не на балу, девица может показать себя?

И после замужества получить в управление домище с толпой дворни и необходимость организовывать время от времени огромные приемы… Прошлый масленичный бал был первым после вступления губернатора в должность, и, когда Андрей дал понять, что хозяйке дома следовало бы им заняться, с ней случилась истерика.

Пожалуй, я ее понимала. У меня самой сейчас, когда стали вырисовываться настоящие масштабы проблемы, начали приподниматься волосы на затылке. Конечно, когда ты заведуешь кафедрой, все время приходится решать какие-то бытовые вещи. Но крупные мероприятия… Максимум организации — студенческие конференции в масштабах кафедры и корпоратив с поиском приличного кейтеринга.

Однако взялся за гуж — не говори, что своя рубашка ближе к телу. Как ни велик соблазн прикинуться умирающим лебедем и пусть снова все разгребают экономка с камердинером и поваром, поступить так значит самой поставить себя на положение комнатной собачки. Которая, конечно, милая, и ее, возможно, даже любят и о ней заботятся, по-настоящему заботятся. Вот только прав у нее нет никаких. Разве что попытаться выскулить желаемое. Иной раз получится, а иной и тапком под зад схлопочешь.

Человек, собственно, тем и отличается от комнатной собачки, что кроме свободы у него есть и ответственность. Одного без другого не бывает.

И еще — муж. Это в нашем мире можно развестись и забыть друг о друге, если нет общих детей. Здесь об этом даже думать не стоит. Можно разъехаться — и многие так и делают. Но, опять же, не мой вариант. Губернатору такое свет не простит. Можно уйти в монастырь. Однако карьера игуменьи меня точно не прельщает. Варианты в традициях синьоры Тофаны не рассматриваем. Это крайняя мера, когда собственная жизнь на кону. Пока до этого не дошло.

Значит, хочешь не хочешь, а придется как-то вместе работать.

Я перелистнула страницу. Есть ли смысл пересчитывать посуду сейчас? Пожалуй, есть. Чтобы пересчитать ее повторно после бала и не гадать, сколько гости и нерадивая прислуга разбили на самом деле, а сколько лишь виртуально — чтобы потом так же виртуально закупить новую, а деньги оптимизировать.

Как и пуды свечей — лучших, восковых, которые будут гореть ровно, без копоти, и не капать на гостей. Килограммы, пардон, десятки фунтов чая, кофе и шоколада. Купеческий город, здесь можно добыть любую диковинку. Даже цветы на Масленицу для украшения зала, а то что это за бал без цветов. Предводитель дворянства, может, и завел оранжерею для души, но зимой очень неплохо на ней зарабатывал. В этом году цветов еще не покупали, хотя, возможно, какую-то предоплату нужно внести. Надо было мне потребовать не только прошлогоднюю, но и свежую книгу.

Или в этом году экономка не торопилась с закупками, не зная, выживет губернаторша или помрет? Нет, вряд ли. Продукты все равно понадобятся. Не для бала, так для поминок, которые, к слову, не факт, что не перейдут в танцы. Люди такие странные — терпеть не могут, когда кто-то смотрит на них свысока.

Я потянулась к колокольчику — вызвать экономку и потребовать отчет о закупках текущего года. Остановилась. Нет, пожалуй, схожу сама. А до того, как внезапно предстать перед экономкой, загляну на черную кухню. Тихон слов на ветер не бросает и чистоту вчера наверняка проверил, но и мне нужно за своими словами следить. А значит, прийти и проверить самой. Заодно посмотрю, что там за масло дворне в кашу кладут.

На черной половине было тихо, только через закрытые двери доносились приглушенные голоса. Посторонних запахов тоже не было. Интересно, что подействовало сильнее: явление барыни собственной персоной — дело невиданное — или лекция Тихона на тему «чистота — залог здоровья», от которой стены сотрясались? Что-то мне подсказывало — второе.

На Федориной кухне тоже было чисто. И на столе, и под столом, и на полу. Свежий кусок хозяйственного мыла лежал рядом с рукомоем. Бочка накрыта крышкой. Словом, все, как полагается… кроме одного.

Работать на этой кухне сегодня и не начинали.

— А что, Тихон и сегодня готовит для дворни?

— Не могу знать, барыня. — Федора сложила руки на животе. — Тихон только перед господами отчитывается.

— А ты перед кем? — поинтересовалась я, соображая, не набрать ли воздуха побольше и не устроить ли спектакль в стиле Тихона.

— А я перед Серафимой Карповной.

— И что Серафима Карповна? — обманчиво мягко спросила я.

— Серафима Карповна сказать изволили, что ежели барыня велела на кухне не готовить, то не ей хозяйке дома перечить. Как барыня решили, так и будет.

Так, значит. Итальянская забастовка. Ну что ж, я тоже умею играть в такие игры.

— Долго ты вчера кухню мыла? — все так же приторно-сладко спросила я.

— До самой ночи, барыня.

«А нечего было загаживать», — подумала я, но вслух сказала:

— Хорошо вымыла. Молодец.

Она изумленно моргнула. Я продолжала:

— Тяжело, наверное, было. В твоем-то возрасте. Спина, поди, до сих пор ноет.

Она молчала: чуяла подвох, и правильно чуяла.

— Двадцать лет ты в этой семье готовишь, еще при покойной Елене Сергеевне как черную кухню под свою руку взяла, так на себе и тащишь.

— Правда ваша, барыня. Елена Сергеевна, царствие ей небесное, всегда мне доверяла. Ни разу я ее на кухне не видела.

Ну а меня увидишь.

— Двадцать лет у печи да чугунков — не шутка. Спина, руки, ноги к вечеру гудят. Может, мне поговорить с Андреем Кирилловичем? Столько лет верной службы — грех не отблагодарить. Матушка его тебе вольную дала в завещании, а сын, может, даст денег на обзаведение и живи себе спокойно. Заслужила.

Лицо Федоры вытянулось, а я поняла, что попала в цель. Если бы она хотела уйти на вольные хлеба, сделала бы это, получив свободу. Она осталась. И неважно — потому ли, что прикипела к семье и дому, или потому, что всю жизнь делала то, что прикажут, и никогда не знала, как это — решать самой за себя. «Небольшие деньги на обзаведение» помогли бы кому-то, кто готов зубами выгрызать лучшее будущее сперва себе, а потом детям. В случае Федоры — это снятый угол за занавеской и работа до конца жизни неизвестно на каких хозяев.

— Я еще в силах вам послужить, милостивица. — Федора поклонилась. — Дозвольте в вашем доме остаться.

Мы обе понимали: если бы я пришла к Андрею и устроила скандал с требованием уволить кухарку, услышала бы, что она при нем много лет и его все устраивает. Но если я скажу, что старая верная кухарка заслужила денежное вознаграждение и покой, он решит вопрос в пять минут. А ее просьба остаться в доме будет воспринята как черная неблагодарность.

— Печь растапливай, — велела я. — Возьми пару кур, ставь бульон. Лапши замеси на яйцах, раскатай и нарежь. Умеешь? — уточнила я, видя, как округляются глаза кухарки.

— Умею, барыня.

— Чтобы к тому времени, как желающих исповедуют, у всех был суп с лапшой. Больным он в самый раз. И мясо с курицы не забудь в тот суп обобрать. Еще кашу поставь для тех, кто уже выздоравливает и что поплотнее хочет. Все поняла?

— Да, милостивица.

— Вот и начинай.

Федора бросилась топить печь. Ладно, масло посмотрю в другой раз, сейчас важнее быстрее приготовить.

Я уже шагнула к выходу, когда вспомнила кое-что еще. Заглянула под стол. Под лавки.

— Желтки с бурой не развела?

Кухарка поклонилась.

— Простите, милостивица. Серафима Карповна сказала, что ей распоряжения купить буру не выдавали, а мне не на что.

— Моя оплошность, — признала я.

Федора ошалело вытаращилась, а я продолжала:

— Тебе сказала, а экономке нет. Сейчас я с ней поговорю, а ты работай. И не забудь вечером кухню вымыть.

— Как прикажете, милостивица, — в который раз поклонилась она, но сейчас в голосе слышалось реальное опасение.

Кажется, дошло. Осталось донести кое-что до экономки. Чем я сейчас и займусь.