Докторша. Тяжелый случай

Глава 11

Кажется, лучше бы здесь остался доктор с его ланцетом. Кровопускание прикончило бы меня быстро, а лицо Андрея выражало слишком явственное желание убивать меня медленно.

Только за что?

— Ты. Не. Бредишь.

Я кивнула. Он шагнул ближе.

— Бред не рождает знания о химии. Горячка не рассказывает о Фарадее.

Неужели он так взбеленился только потому, что жена оказалась образованной? Не первый мужчина в моей жизни, которого это раздражает.

Нет, сейчас дело в чем-то другом.

— И ты не одержимая. Бесы не знают о поташе и электричестве — в аду вряд ли провели телеграфные провода.

Наверное, надо было улыбнуться в ответ на шутку. Не получилось. Потому что его улыбка не коснувшись глаз, превратилась в оскал. Он склонился надо мной, опираясь на ручки кресла. Слишком близко, так что его бешеный взгляд заслонил все.

— Ты — чудовище.

Да что я сделала-то? Весь сегодняшний день я дальше уборной от кровати не отходила. Однако в его голосе было столько убежденности, будто он поставил на место последнюю деталь пазла.

— Два года, Анна. Два года твоих бесконечных капризов, жеманства и истерик. Зачем? Ради чего был этот спектакль?

И что, спрашивается, ему сказать? Что я не виновата в том, что у губернатора хватило духа наводить мосты под пушечными ядрами — или чем там занимаются военные инженеры, — но не хватило пороху выдержать женские истерики? Которые к тому же закатывала не я!

— Я не понимаю, о чем ты…

— Когда я попросил тебя вести учетные книги нашего хозяйства, ты швырнула их на пол при прислуге. Топтала ногами. Кричала, что от чисел у тебя мигрень.

Я помнила. К сожалению.

— Мне было сложно разобраться.

— Хлорид натрия. Карбонат калия. Кислотно-щелочное равновесие. — Он загибал пальцы. — Женщине, которая оперирует такими терминами, сложно разобраться в учетных книгах?

Вообще-то — да. У меня получилось далеко не сразу.

— Когда я заговорил про телеграф, ты зевнула. «Какая скука, Андрей!» Помнишь?

Я молчала. Отпираться было бессмысленно.

Он оттолкнулся от кресла, едва не уронив его вместе со мной. Шагнул к окну. Несколько секунд смотрел в темноту во дворе, потом резко развернулся.

— Электричество в телеграфных проводах — нервах, которые передают сигналы мышцам, — процитировал он. Слово в слово. Инженерная память, чтоб ее. — Это ведь ты сказала? Полчаса назад? Про тот самый телеграф, который наводил на тебя такую невыносимую скуку, когда я пытался о нем рассказать?

Я открыла рот — и закрыла. Сказать правду — невозможно. Соврать — он считывает ложь мгновенно.

Он ждал. Терпеливо, как ждут, пока подследственный сам себя закопает.

— Я была молодой дурой, — тихо сказала я. — Болезнь меня изменила.

— Такие, как ты, не меняются.

Та же фраза. Утром она звучала с равнодушным презрением. Сейчас — с яростью человека, который сорвал маску с прелестной незнакомки и увидел под ней обнаженный череп.

— Тебе нравилось унижать меня?

— Нет. Никогда.

— Тогда зачем был этот спектакль?

Потому что это был не спектакль.

— Ты женился на девушке в два раза моложе себя, увез ее в глушь, осыпал деньгами и решил, что этого достаточно! А потом удивляешься: чего это она не горит желанием обсуждать телеграфные линии и тяговые характеристики паровозов!

Зачем? Зачем я защищаю глупую избалованную девчонку? Потому что знаю, как это тяжело, когда тебя увезли из родного дома туда, где все другое и все чужие? Я-то уехала учиться, по собственной воле. Были телефоны, потом появился интернет. А она? В чужом городе, привязанная к нелюбимому взрослому мужчине. Письма идут неделями.

Знала ли она другой способ рассказать, как ей плохо, кроме капризов?

— Да, я женился на девочке из обедневшей семьи и засыпал ее деньгами! Потому что я честно старался быть хорошим мужем. Содержать жену, как подобает: прислуга, наряды, выезд, драгоценности. Быть терпеливым к ее слабостям. Все, чего я хотел взамен, — чтобы ты помнила: жена губернатора — это не только привилегии! Чтобы ты просто исполняла свой долг! И я даже не говорю о супружеском! Чтобы ты хотя бы делала вид, будто интересуешься жизнью губернии!

Он снова отвернулся к окну, тяжело опершись на подоконник.

И ведь не поспоришь, он в самом деле старался. Как умел, а умел… В его веке не писали книг по психологии супружеских отношений. Не пьет, не бьет, не транжирит, выводит в свет, дает деньги. Не изменяет, по крайней мере открыто. Чем ты недовольна?

— Ладно. Это все… мелочи, — проговорил он глухо.

Мелочи. Которые ты держал в себе два года и помнишь в деталях. До слова, до жеста. Ничего себе мелочи.

— Помнишь, как я просил тебя не затягиваться в корсет, пока ты носишь нашего ребенка?

Вообще-то он не просил. Он просто выставил горничную, содрал с жены этот дурацкий корсет и удалился вместе с ним. А Анна осталась рыдать, потому что без корсета ее новое платье никак не сходилось и пришлось ехать на бал в том, в котором ее видели в прошлом году.

— Как я умолял тебя не выезжать верхом, а ты кричала, что я лишаю тебя единственной радости, которой и так осталось недолго! И чем все обернулось?

Вопрос был риторический, и обсуждать тут действительно было нечего. Лошадь понесла. Если бы не Строганов, начальник сыскной полиции, случайно оказавшийся рядом, все могло бы закончиться очень печально. Каким-то невероятным образом он сумел остановить лошадь. Привез рыдающую Анну домой в собственной коляске.

После того дня до самых родов она не выходила из дома без сопровождения мужа.

— Это была глупость. Я сделала выводы. Больше подобного не повторится.

Мой голос звучал спокойно и сухо, потому что разум отказывался поверить в то, что показывала память. Верховая езда. На позднем сроке. Анна вообще думала хоть секунду? Хотя бы о том, что может убить не только ребенка, но и себя?

Андрей дернул головой. Он ждал слез, оправданий — привычного арсенала. А услышал холодную констатацию факта. Так говорят не о собственной ошибке. Так выносят приговор чужой.

— «Сделала выводы», — повторил он. — «Больше не повторится». Как ты это говоришь, Анна? Как будто речь о чужом человеке.

Так и есть. Но… Твою ж мать!

— Я думал — ты просто глупая. Если сам вовремя не разглядел в будущей жене недостаток ума — кого теперь в этом винить, кроме себя. Пытался смириться. А ты притворялась. Все это время ты очень искусно притворялась.

Столько глухого отчаяния, смешанного с ненавистью, было в его голосе, что мне захотелось закричать. Это не я! Я — другая!

— Андрей, я…

— Молчи! Я приносил тебе статьи английских врачей, чтобы ты прочитала их. О пользе материнского молока для ребенка.

Я сглотнула ком в горле, поняв, к чему он клонит.

— Ты сказала: «Скучно. Не буду читать». — Он покачал головой. — При мне ты и правда не читала ничего, кроме модных журналов. А теперь оказывается: ты читала. Про калий и натрий. Про Фарадея. — Он замолчал, явно пытаясь справиться с собой. Нехорошее это было молчание, как тишина перед грозой.

— Про этот телеграф, будь он неладен! — взорвался Андрей. — Оказывается, когда тебе было нужно — ты все читала! Все понимала.

Его голос упал до шепота.

— И эти статьи, готов поспорить, ты прочитала. Все поняла. Только тебе было наплевать. Не хочу стеснять себя, так ты сказала. В этом ты вся. Чтобы не стеснять себя, ты отдала ребенка кормилице. Нашего ребенка. Кормилице с дурным молоком. Наш сын умер. Из-за тебя.

Дыхание перехватило, как от удара под дых. Я сложилась в кресле, словно меня и в самом деле ударили. Все это уже было. Другое время. Больничный потолок. Пустота там, где совсем недавно внутри меня шевелился живой комочек. И голос другого мужчины — хотя какой он мужчина, мальчишка, двадцать лет, как и мне в то время. «Ты даже ребенка выносить нормально не смогла».

Сейчас я знала, что могла бы ответить тогда. И что ответить сейчас. Инфицированное молоко Анны было опасно. Кормилица могла бы стать выходом — если бы ваше медицинское светило не занесло инфекцию.

Только все это не имело смысла. Потому что ничего не изменило бы.

— Ты так старательно притворялась дурой, чтобы не утруждать себя, — продолжал Андрей. — Но стоило костлявой явиться за тобой — маска слетела. Ты стала гением, чтобы спастись самой. До того предпочитая оставаться дурой — когда могла спасти нашего сына.

Я заставила себя распрямиться. Посмотрела ему в глаза.

— Если ты так уверен в этом — спорить бессмысленно.

Он моргнул. Похоже, он ждал слез, встречных обвинений — чего угодно, что позволило бы ему и дальше подбирать слова, убеждая прежде всего самого себя: он все сделал правильно. Все, что мог. И не его вина в том, что все случилось так, как случилось.

Он одернул сюртук — механическим, неосознанным движением. Прокашлялся.

— Значит, ты признаешь, что я прав.

— Я признаю, что бессмысленно спорить.

Андрей дернул щекой. Конечно, он понял разницу.

Помолчал. Я тоже молчала — не о чем больше было с ним говорить.

Хотя он так не считал.

— Что ж, раз ты показала, что у тебя есть мозги, изволь ими пользоваться. Эксперимент, ты сказала. Пусть будет эксперимент.

— Спасибо.

— Получится у тебя выжить — будешь жить дальше. Родишь мне наследника, и, надеюсь…

— Не раньше чем через три года, — перебила его я.

— Ты еще смеешь ставить условия? — Его взгляд снова потемнел.

— Между родами и следующей беременностью должно пройти не меньше полутора-двух лет. Чтобы матка и весь остальной организм могли восстановиться.

М-да. Самое время для лекции по акушерству. Профессор, вы неисправимы.

Муж открыл рот. Я не дала ему себя заговорить.

— Более короткий интервал повышает риски преждевременных родов, маловесных детей и материнской смертности.

— Три года, — медленно повторил он. — Ты в своем уме?

— В своем. — Спорить сил не осталось, но уступать было нельзя. — Я едва пережила эти роды. Следующие меня убьют, если тело не восстановится. И тогда у тебя не будет ни наследника, ни жены.

— Ты еще не пережила эти роды. Григорий Иванович не исключает ухудшения.

— Назло вам обоим не сдохну.

— Что ж, раз ты так настроена… Через две недели — губернаторский бал в честь Масленицы. Ты на нем будешь. И будешь вести себя, как полагается жене губернатора. Чтобы ни одна зар… ни одна живая душа не заподозрила, что в доме неладно. Григорий Иванович наверняка начнет болтать, что ты повредилась в уме. Я не хочу, чтобы эти слухи разошлись.

— Хорошо. Если встану к тому времени.

— Значит, встанешь. И потом — ты будешь заниматься делами. Всеми, которые подобают жене губернатора. Хозяйство. Учетные книги, от которых у тебя так удачно случалась мигрень. Визиты. Благотворительность. Попечительский комитет, который два года существует только на бумаге, потому что тебе было скучно.

— Поняла. Экономика домашнего хозяйства и представительские функции.

Ничего нового после заведования кафедрой.

— Именно. И не дай бог тебе оступиться…

Он вышел, не договорив. Только чересчур аккуратно прикрыл за собой дверь.

— Степан, принеси мне коньяку! — донеслось из коридора.

Кажется, на коньяк в этом доме сегодня повышенный спрос.

Я вздохнула. Оглядела валяющийся на полу гребень. Ладно, пусть полежит до завтра, ничего с ним не сделается. И мне тоже надо полежать, чтобы со мной ничего не сделалось. Только не на полу, а в кровати. Оставалось до нее доползти.

История Строганова, начальника сыскной полиции в книге Полины Никитиной «Гувернантка. Личная тайна его превосходительства»: https://author.today/reader/553971