Докторша. Тяжелый случай

Глава 2

Бог с ними, с мелкими кровоизлияниями по всей коже. Проявления сепсиса, пройдут, если — когда! — выздоровею. Но живот от пупка и ниже наглядно демонстрировал, как старательно лечили мою предшественницу. Синяки от банок, ожоги от горчичников и крупные пузыри — то ли от них же, то ли еще от каких-то химикатов. Сочащиеся сукровицей следы пиявок, которые должны были высосать дурную кровь. Все по последнему слову науки. Ибо надобно вызвать отток крови от участка воспаления и оттянуть гнев природы от жизненно важных органов.

Попадись мне этот дикарь с ланцетом, я его его же ланцетом…

Стоп.

Григорий Иванович не дикарь. Далеко не дикарь. Он весьма образованный человек по меркам своего времени. И не факт, что лет через двести привычные мне методы не станут выглядеть дикими: вспомнить только, как изменились подходы после полной расшифровки человеческого генома.

И Андрей, похоже, действительно заботился — если не о жене, то о будущем ребенке. Как всегда, благими намерениями…

Ладно, оставим в покое историческую медицину, все равно с ней ничего не поделать. Лучше посмотрим, что мы имеем.

Девятнадцать лет. Самая красивая дебютантка позапрошлого сезона — по крайней мере так решили в свете.

«Красота — это драгоценнейший дар природы, талисман слабой и беззащитной девицы, которым она повергает к своим ногам неустрашимого героя, пленяя его навеки», — твердила маменька. И Аня верила.

Герой действительно нашелся быстро. Правда, почему-то падать к ее ногам не торопился. Предложение сделал, да. Однако радости брак не принес. Мало того, что этот старикан требовал всяких гадостей вроде супружеского долга, так еще и вместо того, чтобы дать молодой жене блистать в столице — ему же на пользу, между прочим, все знают, что карьеры делаются не на полях сражений, а в гостиной, — увез куда-то в тьмутаракань. Вместо изысканных кавалеров — провинциальные дворянчики, вместо влиятельных дам, среди которых можно было бы занять достойное место, став хозяйкой собственного салона, — барыни в старомодных платьях, и беседы у них глупые: урожай, посевы, плуты-приказчики, цены на ткани… Тоска!

Я тряхнула головой. Вылила на нее пару ковшей воды. Полегчало.

Ладно. Что-нибудь полезное — по-настоящему полезное — в этой девятнадцатилетней головке есть? Беглые французский и английский. Берем, пригодится. Танцы. Пение и фортепиано.

М-да…

Я копалась в чужих воспоминаниях, будто в кадрах старой кинохроники.

Я размазываю по лицу слезы и сопли. Колени болят, но куда сильнее жжет седалище. И память — короткий свист, обжигающая боль, паузы между ударами страшнее самого удара. Спокойный голос маменьки: «Только потаскухи читают о незаконной страсти! Будешь стоять на коленях в углу до вечера!»

Больше Анна в жизни не раскрыла не только «Новую Элоизу», но и подобающие девице «Письма о долге женщины».

Я поежилась, плеснула еще теплой водички — согреться.

С книгами и науками ясно. Что еще? Изящное рукоделие. Безделье — грех и позор, поэтому у барышни, а позже дамы в руках всегда должна быть работа. Рисование. Учитель попался на удивление хороший, дав практически курс академической живописи. Что ж, не найду, куда себя приложить, начну писать портреты и салонные натюрморты. Буду продавать от лица мужа.

Я захихикала, представив себе это самое лицо, когда оно — он, в смысле — обнаружит свою подпись под какой-нибудь новой интерпретацией «Свободы на баррикадах». И как губернатор Светлоярска будет объяснять сие вольнодумство в Петербурге.От этой мысли я расхохоталась в голос.

Зря. Колени подкосились, и я осела прямо в таз. Чудо, что не свалилась. Рановато разбегалась.

— Барыня, да что же вы! — заохали за спиной. — Да как же… Да что ж я барину скажу, точно дитя малое, ни на минуточку оставить нельзя!

Я вытерла глаза. Отдышалась. Огляделась.

Да, изящно обставленная уборная превратилась в постирочную. Лужи. Ночнушка мокрым комом на полу. Таз с помутневшей водой. И посреди этого безобразия голая мокрая барыня. Слабая, но совершенно довольная жизнью.

Хотя бы потому, что эта жизнь у меня пока есть.

Вот только батарейка села, окончательно и бесповоротно — первый порыв бодрости, поднявший меня с постели, улетучился и навалилась слабость. Ничего. Это пройдет.

— Давайте-ка, милостивица.

Сиделка ухватила меня под мышки. Силища у этой невысокой бабы оказалась неженская — вздернула меня на ноги, будто младенца.

Я позволила Матрене вытащить себя из таза и усадить на низкую мраморную лавку у стены. Бог знает, зачем ее сюда поставили, но сейчас она пригодилась. Гравитация в этом мире работала исправно, и спорить с ней в моем нынешнем состоянии было себе дороже. Физические кондиции — как у пациента, только что отошедшего от наркоза. Вроде все работает, но с оговорками.

Спасибо, что вообще работает после того как это тело девять дней умирало. Умирало, да не умерло. Это главное. Остальное — детали.

— Ну вот, барыня. — Матрена обернула меня простыней. — Что ж вы как дитя малое, сами в таз полезли, воду расплескали всю. Я бы вам ванну набрала, как полагается, и…

— Стоп, — перебила я. — Никакой ванны.

Во-первых, ждать эту самую ванну мокрой и сидя на каменной лавке я не собиралась. Во-вторых, не хватало мне, волшебным образом избавившись от одной инфекции, тут же организовать себе вторую, плюхнувшись в ванну.

Она замерла.

— Как это — никакой?

— Вот так. Помоешь меня аккуратно, из ковшика, с мылом. И мыло достань хорошее, французское.

Вот в чем-чем, а в жадности Андрея не упрекнуть. Жену он обеспечивал, как сказано в законе, «сообразно своему состоянию». Жаль только, прежняя Анна не вдавалась в подробности, чем он зарабатывает… точнее, как он делает деньги. Явно ведь не в офисе сидит с девяти до шести.

— Барыня, так вы всегда ванну любили. Да и… — Матрена растерянно обвела рукой наше поле боя: таз, лужи, мокрые тряпки. — Непорядок.

— Плевать на порядок. Я не желаю ждать ванну.

Лицо Матрены разгладилось, как у человека, узнавшего показавшуюся поначалу странной мелодию. Барыня капризничать изволит.

— Как прикажете, голубушка.

— Вот и отлично. Начнем с головы.

— Зря вы, милостивица, волосы намочили, — заворчала сиделка, расплетая мне косу. — Как их прочесать-то теперь?

— После мытья прочешем. Медленно и печально. Поливай.

Теплая вода полилась на голову, и я зажмурилась. Господи, как же хорошо. Девять дней Анна провела в бреду и жару, и все эти девять дней никто, видимо, не счел нужным хотя бы освежить ей голову уксусом по проборам. Волосы слиплись от сала и пота, кожа чешется.

— Мыль, — приказала я.

— Сейчас, милостивица, сейчас… — Матрена достала что-то похожее на чашку и помазок, видимо, собираясь взбивать пену.

— Так мыль, как есть. Прямо по голове.

— Вы же сами твердили, мол, во французских журналах…

— А сейчас говорю — не возись со всякой ерундой!

Я попыталась отобрать у нее кусок мыла, но тело тут же повело в сторону. Пришлось опереться на лавку. Матрена взялась за дело. Ее пальцы массировали кожу, мыло пенилось, стекая по вискам. Запах лаванды успокаивал, перебивая амбре немытого тела. Я прикрыла глаза.

Кайф. Неземной, почти неприличный кайф от такой простой вещи, как мытье головы.

— Смывай. Лей вот сюда… нет, Матрена, не в ухо, уши мне еще пригодятся. Чтобы слушать, как ты охаешь. Вот так, хорошо. Еще кувшин. Лей-лей как следует, чтобы мыла не осталось.

— Да не ерзайте вы, барыня, — проворчала Матрена. Паника из ее голоса почти пропала. — Сидите хорошо, миленькая, а то не только голову, но и вас всю водой изолью.

— Так я и так вся мокрая, — хихикнула я.

Несколько минут мы работали слаженно — я командовала, Матрена выполняла. Под конец она отжала мне волосы, укутала голову полотенцем.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала она. — Теперь-то в постель?

— Еще чего! А остальное?

— Какое еще остальное⁈

— Все остальное. — Я сбросила мокрую тряпку, которой была укутана. — Давай мочалку. И воду свежую.

Матрена ахнула, схватила первое попавшееся полотенце, попыталась снова меня укрыть.

— Да что ж вы, барыня! Вас сквозняком надует!

— «Продует», — привычно, будто студента, поправила я. — Тем более надо помыться быстро. Давай мочалку, говорю.

— Какая ж вам мочалка, барыня. Кожа-то у вас нежная. Я сейчас губочку… — Она потянулась к мраморному столу с тазами и прочими приблудами для мытья.

Губка. Мягкая, нежная. Натуральная — из моря. Только…

Только лежит она в фарфоровой вазочке. Которая стоит в довольно теплой, несмотря на зиму, комнате. И даже если этой самой губкой не обтирали больную в последние дни, из средства гигиены она давно превратилась в источник инфекции.

И ведь даже не прокипятить, как современные мне синтетические. Морские губки — белковый субстрат, от кипятка белок денатурируется, губка становится жесткой и рассыпается.

— Губку положи на место, — велела я. — Возьми полотенце. Чистое.

— Так как же…

— Полотенцем будем мыться. А губку, как закончишь со мной возиться и приберешь здесь все, залей водкой на полчаса.

— Виданое ли дело водку переводить, — заворчала Матрена.

— Губку выбросить дороже выйдет, — парировала я. — Полотенце давай.

Матрена поджала губы — это выражение я уже начинала узнавать. Оно означало «барыня опять блажит, но спорить себе дороже».

Правильное выражение. Пусть думает что хочет, лишь бы не спорила.

На какое-то время я снова расслабилась — пока мокрое мыльное полотенце проходилось у меня по спине, по рукам, по ногам.

— Выпрямитесь, барыня. Животик ваш…

— Живот не трогай, — отрезала я. — Живот потом я сама. Поливай.

В этот раз она не стала спорить.

— А теперь давай еще одно полотенце. Чистое.

— Барыня, так кончились!

— Значит, сбегай. И заодно пару лишних простыней принеси. Укутаться.

— Как же я вас одну-то оставлю! Не ровен час, свалитесь.

— Не свалюсь. — Я демонстративно разложила на лавке полотенце, которым только что мылась, и улеглась поверх него. — Видишь, лежу.

— Так озябнете!

— А ты быстрей беги! Чтобы я не озябла.

— Барыня… — Она попыталась придумать очередное возражение, но не вышло.

— Раз за девять дней не померла, за пять минут без тебя не помру, — отрезала я. — Марш!

Она исчезла.

Я вздохнула, вытягиваясь… и поняла, что с «не озябну» однозначно себя переоценила. Натоплено-то, конечно, было хорошо, но все же не баня. И лежать мокрой на мраморе… этак и совсем остыть недолго.

Я кое-как села. Дотянулась до ковша и мыла.

Так обойдусь. Без полотенца. Так, может, и легче будет.

И все равно больно. Даже самой. Даже намыленной ладонью. Но живот промыть нужно, чтобы не нагноились раны и ожоги, оставленные лечением. Надо обработать хотя бы мылом, потом полить коньяком — я стиснула зубы при одной мысли о том богатстве ощущений, которое мне предстоит, — и перевязать.

Но все же какая живописная пятнистость! Прямо леопард.

— Барыня, да что же вы! Опять все сами!

— Тебе же заботы меньше, — фыркнула я. — Поливай.

Наконец меня осторожно промокнули полотенцем и завернули в шелковый пеньюар. Чистый.

Волосы вымыты. Тело вымыто. Кожа пахнет лавандой, а не старым потом и болезнью. Красота!

— Ну а теперь пойдемте в постель, барыня, — заворковала Матрена, увлекая меняк двери.

Я шагнула за ней. В нос ударил запах давно не проветриваемой спальни.

Стоп.

В постель нельзя. Постель грязная. Девять дней я в ней лежала, потела, истекала… гм. Даже если полностью сменить белье…

— Постель, — медленно произнесла я, — надо сменить.

— Это я мигом, барыня. Извольте вот здесь посидеть. — Она усадила меня в кресло у окна. Добавила: — А ежели бы вы изволили ванну принять, так я бы, пока вы нежитесь, и белье бы переменила, чтобы вам никакого неудобства.

— А если бы я утонула в той ванне? — проворчала я. — И менять надо не только белье. Всю постель.

— Как всю?

— Не белье. Все. Матрас…

— Какой матрас, перины пуховые, вы на них как принцесса заморская…

— Неважно, значит, перину. Подушки. Одеяла. Все надо вынести, вычистить, проветрить. А лучше — сжечь к чертовой матери.

Матрена смотрела на меня круглыми глазами.

— Сжечь?.. Да вы что, барыня! А барин…

— Ладно, раз сжечь барин не позволит, вот эту постель всю вытащить. Подпороть углы. Пересыпать пух свободно в наволочки. Отполоскать в мыльной воде. Повторить до чистых промывных вод.

— Ась?

— Законспектировать?

Матрена моргнула. Я опомнилась.

— Значит, так. Сейчас ты принесешь мне свежие постельные принадлежности. А потом я расскажу, как выстирать старые. Если ты сама не знаешь.

— Я у барина спрошу, — сообразила Матрена. Шагнула к двери.

— Стоять! — рявкнула я.

Кажется, начинается новый раунд. В красном углу — сиделка с железными убеждениями насчет того, что барыне полезно. В синем углу — барыня с не менее железными убеждениями насчет того, что ей самой полезно.

На кону — чемпионский пояс в категории «кто в этой комнате решает».