Докторша. Тяжелый случай

Глава 15

Жаль, что под рукой нет пистолета. Или хотя бы сковородки. Чугунной. Чтобы зазвенело.

— Барин где? — поинтересовалась я. Тихо — чтобы заорать, надо было набрать воздуха побольше, а у меня дыхание перехватило.

— На службе. В присутствии, — ответил камердинер с видом «люди нормальным делом занимаются, не то что некоторые».

Я ухватила Степана за лацканы, притягивая к себе. Не знаю, как у меня это вышло.

— Ты что творишь, ирод? — прошипела я. — Ты барина своего на весь мир опозорить собрался? Чтобы он завтра при всем честном народе в присутствии обоср… обделался? Причем во всех смыслах?

Экономка ахнула. Изумление на лице камердинера — как это его, такого здоровенного, хрупкая барыня сумела сдвинуть — сменилось почти суеверным ужасом. Услышать подобные словечки от барыни точно никто не думал.

Значит, мне нельзя ждать, чтобы он опомнился и решил, будто барыня повредилась в уме.

— Будь на твоем месте кто-то другой, я бы сказала, что это не глупость, а покушение на жизнь губернатора. Но ты-то! Ты ему вот с таких вот служишь! — Я показала ладонью где-то на уровне бедра.

Снисходительность с лица камердинера стерло, как тряпкой.

Какое счастье, что у Анны хватило ума закатить скандал на тему «твой Степан меня ни в грош не ставит» совсем недавно — и получить довольно жесткую, но весьма информативную для меня отповедь.

— Из-под пуль его вытаскивал…

Его челюсть дрогнула. Едва заметно — однако я заметила. Капризная болонка барина перестала брехать и заговорила на человеческом языке, и теперь Степан не знал ни как это объяснить, ни что с этим делать.

— … а теперь что творишь?

Он моргнул. Руки приподнялись — вежливо, но непреклонно отцепить мои пальцы от его лацканов — и вытянулись вдоль тела. Да он и сам вытянулся во фрунт, и мне пришлось отпустить его, чтобы не взлететь и не повиснуть.

Я вздохнула. В глазах темнело: все еще от злости или уже от усталости?

— Ты что, не знаешь, как это бывает? Один в лагере начал животом маяться, через два дня все пластом, и солдаты, и господа офицеры. Сам, поди, видел, как от кровавого поноса мрут больше, чем от пуль! И после этого отправил мужиков, которых уже мутит, значит, вот-вот слягут, заразу по половине барина разносить?

— Я их немедля верну, барыня!

— Погоди, — остановила его я. — Две минуты погоды не сделают, а мне надо подумать, как поступить, чтобы зараза из людской и девичьей на господскую половину не пошла.

И кухня! Да, у господ отдельная кухня, поэтому экономка и камердинер пока здоровы. Но если кто-то из подручных Тихона ночует в людской, значит, и на господской кухне уже тикает микробиологическая бомба.

И как мне распорядиться, чтобы мои распоряжения не напугали их своей радикальностью?

Все равно что по канату пройти. Качнешься влево — результата не будет. Качнешься вправо — вспомнят, что барыня регулярно «блажить изволит», и вовсе ничего делать не станут.

— Здоровые в доме есть? Кто-то, кто в людской не ночевал? И в девичьей?

Я на миг прислонилась плечом к косяку и тут же вспомнила, что даме такая поза не подобает. Еще бы руки в карманы засунула. Пришлось выпрямиться.

— Конюх с мальчишкой при конюшне живут. Кучер там же, при каретном сарае помещение у них, — доложил Степан.

— Тихон?

— Тихон на своей кухне ночует и днюет, у него там каморка есть, в ней и спит.

— А подручные его? Мальчишки?

— С ним. Говорит, нечего в людской дури набираться и учиться от работы отлынивать.

Слава богу. По крайней мере кухня Тихона пока должна быть незаразной.

— Серафима Карповна? Что по женской прислуге?

— Федора при кухне спит. Горничную вашу вы раньше велели при себе держать неотлучно, а нынче отослали к девкам.

Отослала отдохнуть, угу. Отдохнули. Но кто ж мог знать!

— Еще кто-нибудь? Может, кто-то наказан был, не в людской ночевал.

Ее лицо на миг помрачнело — барыня в такое влезать не должна была.

— Машка и Стешка прошлый день на хлебе и воде, в кладовку на ночь заперты.

Голод и холод иммунитету не помощники. Но сейчас это, возможно, единственные здоровые женщины в доме, и разбираться, за что они ночевали в кладовке, я буду потом.

— Значит, первое. Степан, тех двоих немедленно вернуть в людскую из барских покоев. Здоровых от больных отделить. Тихон и его мальчишки пусть на черную половину даже носа не высовывают. Впрочем, я сама ему об этом скажу.

Потому что ему придется готовить не только господам, но и здоровой дворне, и вряд ли господского повара обрадует необходимость работать «для черни».

— Серафима Карповна. Девки, которые пока в кладовке спят, пусть и дальше спят в кладовке. Дайте им туда жаровню, чтобы не околели. Никому из больных на господскую часть не выходить. Во двор тоже. За теми, кто слег, ухаживать будут те, кого уже мутит, но на ногах держатся. Это ясно?

— Так вся работа в доме встанет, Анна Викторовна, — начала экономка.

Я открыла рот, но Степан меня опередил.

— Пусть лучше работа встанет, чем барин сляжет.

— В корень зришь, — кивнула я. — Значит, после того, как те двое вернутся, покои барина вымыть. Что можно — щелоком, что нельзя щелоком — с мылом, ядреным, стиральным. Что нельзя мылом — водкой протереть.

Степан нахмурился.

— Это зачем?

— Затем, что зараза ходит через грязные руки. Больной схватился за ручку двери, здоровый взялся за ту же ручку, почесал нос — и через два дня лежит рядом.

Он продолжал хмуриться, и я добавила:

— Хочешь проверить на барине?

Камердинер покачал головой, хотя складка между бровей не разгладилась. Однако не спорит — и ладно пока.

— Особенное внимание — дверным ручкам и всему, чего барин касается. Как вы убедите этим заняться конюха с кучером — ваша забота.

У прислуги своя иерархия, местом в которой каждый гордится, как в наше время иные гордятся должностью старшего помощника младшего менеджера.

— Степан… простите, как вас по батюшке величать?

— Прохорович, Анна Викторовна.

— Степан Прохорович, я знаю, что о здоровье барина вы печетесь, значит, и убедить мужиков сможете.

— Смогу. Водку им давать еще, — фыркнул Степан. Но было видно — мой переход на «вы» он заметил и обращение по отчеству оценил. — Они не дверные ручки, а брюхо себе ей промоют, так что на двери ничего не останется. Сам, может, займусь.

— Полагаюсь на вас. Серафима Карповна, аналогичные распоряжения отдать здоровым девкам, чтобы прибрались в моих покоях.

— Как прикажете, барыня.

— Хорошо.

Как же хочется сползти на пол и посидеть полчасика! Но нельзя.

— Степан Прохорович, велите принести на черную часть дома пушонки, что для побелки припасена. Поганые ведра присыпать, прежде чем вынести. И сами ведра до краев не наполнять, до середины — и будет. К нужникам тоже пушонку поставить в ведрах под крышкой и после себя в яму засыпать. Осторожно и не перемешивая, чтобы демона фекалис не призвать.

Экономка поджала губы куриной гузкой, Степан крякнул. Оба переглянулись, кажется, решив, что барыня рехнулась.

Пусть думают, что хотят, лишь бы делали что велено. Без санкции хозяина дома психиатра ко мне не призовут, а Андрей такой санкции не даст. Да и чем я могу удивить психиатра? Латынью? Он ею сам кого хочешь удивит.

— Себе на будущее отметьте, пожалуйста. Попросить у барина, чтобы заказал в Москве на химической фабрике охлоренной извести. Ей и белье выбеливать хорошо, и заразу всякую выводить.

— Может, и поближе где найдется, я разузнаю, — сказал Степан.

— Полагаюсь на вас, — повторила я. — Черный коридор, людскую и девичью мыть щелоком. Окна открывать проветривать, чтобы дышать было чем. Это понятно?

Оба кивнули. Степан — сразу, экономка — помедлив.

— Дворовым, и больным, и здоровым, воду давать только кипяченую. Посуда отдельная для здоровых и для больных. Замачивать щелоком, мыть кипятком.

— Барыня, где я руки возьму, если вы велите больным в девичьей прохлаждаться? — не выдержала экономка.

— Свои испачкаешь, — отрезала я.

— Я буду жаловаться Андрею Кирилловичу.

— Хоть в сенат, хоть самому государю императору.

— Я немедленно подам на расчет!

Я прищурилась.

— Подавай. А я напомню Андрею Кирилловичу, что вы — лицо материально ответственное, и посему отпускать вас из дома с рекомендациями до полной ревизии неразумно. Но, поскольку заставлять работать человека, желающего уволиться, несправедливо по отношению к нему — отправитесь прохлаждаться в девичью.

— Вы не посмеете!

— Почему? Экономке полагается отдельное помещение, пока она экономка. А не пойми кому… — Я демонстративно пожала плечами.

Серафима Карповна побелела. Я даже успела испугаться, что мой блеф — насчет запирания в девичьей с больными — был перебором и экономка хлопнет дверью прямо сейчас, а мне потом разгребать еще и это. Однако дурой она не была и сумела сообразить, что расчет — даже расчет после ревизии, проведенной обозленной, но не слишком сообразительной барыней, — это одно. А расчет без рекомендаций — совсем-совсем другое.

— Как прикажете, Анна Викторовна, — ровным голосом произнесла она.

Плюс один враг в этом доме. Но об этом я подумаю потом. Пока — спрятать пальцы в складках юбки, чтобы не видно было, как руки трясутся от слабости.

— Дальше. У больных всегда должно быть в достатке кипяченой воды. Распорядитесь понятным для них языком, что пить надо понемногу и часто.

Если я попытаюсь напоить дворню электролитной гадостью, они взбунтуются. Придется придумывать что-то еще.

— Еще пусть в девичью и людскую поставят по большой крынке с рассолом из-под квашеной капусты. Его пить по мере сил и желания.

— Как от похмелья? — хмыкнул Степан. Опомнился. — Простите, барыня.

— Примерно так. Еще распорядитесь, чтобы Федора приготовила на всех овсяный кисель — но не ждала, пока застынет, а так подала. И жидкую кашу из толокна. Ясно?

Степан коротко кивнул. Серафима Карповна процедила сквозь зубы «как прикажете» с интонацией, обещающей мне вечные муки.

— Выполнять, — подвела я итог.

И, как бы мне ни хотелось доползти до спальни и рухнуть в кровать, нужно еще поговорить с поваром и кухаркой. С кого начать?

Наверное, с того, от кого можно заранее ждать больше проблем.

Значит, пойдем в черную кухню. Самой искать или экономке велеть? Пока она мне экскурсии проводит, работать некому.

Все сомнения разрешил громогласный вопль.

— Где эта дура ленивая шляется? Сдохла, что ли?