Докторша. Тяжелый случай

Глава 14

Я подняла бровь.

— Интересно. Значит, лицо у барыни портится от соприкосновения с реальностью.

И без того прямая, ее спина стала еще прямее — хоть на первый взгляд это и выглядело невозможным.

— Реальность такова, Анна Викторовна, что вы только что поднялись с постели после тяжелой болезни. Дворовые девки неопрятны. Если вы изволите снова слечь от тамошнего духа, Андрей Кириллович с меня строго спросит.

Говорила она вроде бы вежливо, но в каждом слове отчетливо читалось «не лезь не в свое дело».

— Андрей Кириллович спросит еще строже, если через два дня некому будет подать ему обед. А вы даже не знаете, что половина дворни — по крайней мере женской ее части — мается животами.

— Если они не притворяются.

— Вот и посмотрим. Веди.

С видом королевы, всходящей на эшафот, экономка двинулась из спальни. Я пошла за ней.

За дверью оказался будуар. Секретер у окна, кушетка, обитая бледно-голубым шелком. На столике для рукоделия — незаконченная вышивка с розами. Наверное, так и останется незаконченной: я не слишком люблю вышивать, предпочитая коротать редкий досуг за чтением. Проходя мимо туалетного столика с зеркалом, я покосилась на него — и тут же отвела взгляд. Чужая память показывала мне юную красавицу. Это зеркало — изможденную женщину с запавшими глазами и желтоватым лицом. Впрочем, странно ожидать иного: мертвые в принципе цветущим видом не отличаются, а я едва-едва перестала к ним относиться.

Малая гостиная с тафель-клавиром, при виде которого Анна неизменно мысленно кривилась: во всех приличных домах давно стоят рояли. Однако этот дом полагался губернатору по чину, как мундир и экипаж, и он не собирался полностью обставлять его заново. Его и тафель-клавир вполне устраивал.

За малой гостиной следовала галерея, пышно названная зимним садом. После натопленной спальни и будуара меня пробрал холод: печей в галерее не было, окна покрылись инеем. Кадка с пальмой — бедное растение мне стало искренне жаль; пара больших горшков с геранями и фикус. За фикусом сливалась с деревянными панелями стены дверь. Экономка отворила ее и шагнула в темный коридор. Я двинулась за ней, проклиная собственное упрямство. Это для здоровой пара комнат не расстояние, а мне уже хотелось опереться о стену и отдышаться.

Впрочем, едва я зашла в длинный «черный» коридор — для прислуги, чтобы не мельтешила перед господскими глазами, — дышать расхотелось вовсе. Характерный смрад чувствовался уже здесь, а звуки, доносящиеся из приоткрытых дверей довершали картину.

Это не дом, это филиал инфекционной больницы. Женская палата — девичья, мужская — людская.

Экономка поднесла к лицу надушенный платок.

— Анна Викторовна, настоятельно прошу вас вернуться в спальню. Если вы заразитесь…

— Где девичья? — Препираться я не собиралась.

Она указала мне на ближайшую дверь.

Едва я вошла, все повскакивали. Точнее, попытались вскочить. Одна тут же повалилась обратно, другая метнулась к ведру, зажимая себе рот.

Я огляделась. Комнатушка с нарами вдоль стен, в углу — поганое ведро, которое какая-то девка тут же попыталась убрать с глаз долой, не обращая внимания на скрючившуюся товарку.

Болеет только женская прислуга? А мужики?

— Серафима Карповна, немедленно позовите Степана, чтобы он доложил мне о ситуации в людской, — велела я.

Камердинер барина для мужской прислуги все равно что экономка — для женской.

— Боюсь, Степан докладывает исключительно барину.

С одной стороны, она была права: сферы влияния делились четко. С другой…

— Серафима Карповна, — повторила я тем тоном, от которого студенты менялись в лице. — Я не обсуждаю с вами субординацию Степана. Я вам приказываю. Если Степан считает, что он служит исключительно моему супругу, пусть знает, что вскоре ему придется докладывать Андрею Кирилловичу о вспышке кишечной инф… желудочной заразы, которая, выкосив прислугу, перекинется на господскую половину. И о том, по какой причине придется отменить масленичный бал.

И самой мне стоит поберечься вдвойне. Но об этом я подумаю потом.

— И если он не желает объяснять барину, как такое допустил, пусть явится ко мне.

Экономка сглотнула.

— Как прикажете, Анна Викторовна. — Она выскользнула за дверь.

Впрочем, вполне возможно, просто торопилась вдохнуть чистого воздуха. В этом я ее понимала. Однако мне пока придется остаться здесь и разобраться, что за напасть скосила девичью. А может, и не только девичью — судя по топоту и мату, раздавшемуся в черном коридоре.

— Лежать всем! — гаркнула я, обнаружив, что служанки, все как одна, послезали с нар и пытаются изобразить поклоны, не свалившись при этом.

Пожалуй, не стоило так рявкать, даже у здоровых конфуз может случиться, не только у больных.

— Лягте, — повторила я уже мягче. — Я не буду сердиться на то, что болезнь мешает вам вести себя при барыне как подобает.

А мне самой нужно хотя бы полминуты, чтобы собраться с мыслями. Я не доктор Хаус, универсальный гений. Я — акушер-гинеколог. Конечно, какие-то базовые знания у меня есть, и с моими пациентками что только не приключалось — инфекция не спрашивает, беременна ли жертва и не собирается ли рожать. Однако на такие случаи всегда есть консультанты.

Здесь я сама себе консультант, и остается только надеться, что мне хватит здравого смысла и базового образования.

Я подошла к Матрене, скрючившейся на нарах.

— Простите, барыня, — прошептала она.

Губы у нее пересохли и покрылись корками, глаза ввалились, будто она неделю не спала, лицо землистое.

— Лежи. — Я положила ладонь ей на лоб.

Горячий, но не пылает.

И как, спрашивается, работать, когда даже элементарного градусника нет? Будем считать — субфебрилитет.

— Когда началось?

— С вечера, барыня. Сперва забурчало в животе, а потом… — Она осеклась, проглатывая грубое словечко. — Только бегать и успевала всю ночь. Как прорвало.

— Поняла. Еще на что жалуешься?

— Да разве ж я посмею жаловаться, барыня? Живу у вас как у Христа за пазухой.

Тьфу ты! Ну вот как прикажете собирать анамнез в таких условиях?

— Знобит?

Она кивнула.

— Тело ломит? Кости крутит?

— Да вроде нет. Только тошнит и…

Я ущипнула ее за тыльную сторону руки. Складка расправилась медленно, лениво. Плохо. Нужно срочно отпаивать.

Я заставила Матрену открыть рот и показать язык, лечь так, чтобы я могла прощупать живот. Ни защитного напряжения мышц, ни резкой болезненности в одном участке, хотя под пальцами урчало и выло, будто в батареях в начале отопительного сезона.

Тем временем в голове у меня крутились варианты диагнозов. Холера — мимо, я успела увидеть содержимое поганого ведра до того, как его спрятали подальше от барских глаз. Да и не хватило бы им одного ведра на всех при холере. Дизентерия? Нет, при пальпации была бы другая картина, и ведро, опять же, выглядело бы не так. Брюшной тиф? Не так резко начинается.

«Кишечный грипп», как любят говорить мамочки на форумах? Стремительное начало, рвота, диарея, умеренная температура. И очень заразный — слегло полдома разом.

Очень похоже.

Или все-таки пищевое отравление? Холодильников нет, а то, что за окном натуральный холодильник — так все туда не вытащишь.

Я обвела глазами комнату.

— Все сразу слегли или кто-то первый заболел, а потом остальные?

Молчание. Только переглядываются.

— У всех разом понос начался или по очереди? — рявкнула я, потому что сил на деликатность у меня не осталось. Не до деликатности, когда хочется вцепиться в стену, чтобы не упасть. — Я не собираюсь никого наказывать. Выгонять тоже не собираюсь. Мне нужно понять, что за напасть пришла и как ее остановить. Пока весь двор не загадили.

Вместо ответа девки дружно отвели взгляд.

— Значит, играем в молчанку, — констатировала я, тяжело опираясь о косяк. — Вот только болезни на ваше молчание плевать. Достаточно одной дур…

Я осеклась.

А ведь если дело действительно в одной дурочке, которая работала на кухне через тошноту, то, возможно, и не в дурости проблема. А в том, что «прислуга ленива и любит притворяться», как заявила мне только что экономка.

Я привыкла, что у человека есть возможность пойти к врачу, взять больничный и отлежаться вместо того, чтобы героически разносить заразу по всему городу.

Только у этих женщин такой возможности нет.

И молчат они потому, что любой ответ может обернуться наказанием. Скажешь «Машка» или там «Дашка» — накажут Машку-Дашку, а остальные потом дадут понять, кто ты есть после этого. И вербально, и невербально выскажутся. Скажешь «экономка заставила» — экономка потом оторвется. Молчишь — хотя бы предъявить тебе нечего. А что с барской руки по морде прилетит, так у барыни после болезни рука, поди, полегче, чем у экономки.

Я потерла виски. Ладно. Не хотят говорить — сама найду.

— Молчите? Ну и молчите.

Я пошла вдоль нар.

— Ты. — Я ткнула пальцем в крайнюю. — Язык покажи.

Девка открыла рот. Язык сухой, обложен.

— Живот дай пощупать.

Урчит. Болезненно, но терпимо.

Следующая. Я шла как на обходе. Щупала животы, смотрела в запавшие глаза.

— Ты когда бегать начала? Ночью? А ты? Под утро?

— С вечера, барыня… — прошептала третья.

— А ты?

— Да я еще третьего дня вечером… — еле слышно просипела худенькая девчушка в самом темном углу. Она даже голову поднять не могла.

А вот, кажется, и нулевой пациент.

— Ты чем в доме занимаешься?

— При кухне я. Что Федора скажет, то я и делаю.

— Вчера, поди, она тебе говорила, что ты, ленивая корова, притворяешься?

Девчонка кивнула.

Я все же осмотрела и расспросила остальных — и чтобы не ошибиться, может, кого-то раньше прихватило, и чтобы к девчонке лишнего внимания не привлекать. Однако выходило, что первой заболела все же она, а потом… А потом вся дворня ест на одной кухне, а кто не заразился сразу — подцепил заразу в тесной девичьей. Или людской.

Главное — теперь мне ее не подцепить. К слову, что Марфа трогала у меня в комнате?

Я мысленно прокрутила: она несла кувшин. Она заходила в уборную. Она касалась дверной ручки. Кувшин она держала двумя руками. Воду в таз она не наливала — ушла раньше.

Значит, воду я не пила. Таз — не трогала. Руки… руки я мыла сама, когда умывалась.

И еще раз помою, когда выйду отсюда. Не один раз. А до тех пор — не касаться лица. Не тереть глаза. И генеральную уборку делать придется.

Вот счастье-то!

В дверь постучали.

— Анна Викторовна, там Степан пришел.

Я выпрямилась, подавляя желание опереться о стену. Вышла из девичьей в коридор.

Степан стоял, заложив руки за спину. Высокий, широкоплечий, с непроницаемым лицом человека, который привык решать проблемы до того, как они дойдут до барина. Нет, до самого губернатора. Он слегка поклонился — ровно настолько, чтобы соблюсти приличия, но не выказать почтения.

— Серафима Карповна передала, что вы изволили гневаться, Анна Викторовна. — Его густой бас разнесся по коридору. — Не извольте беспокоиться. С мужиками в людской я уже разобрался.

Я нахмурилась.

— Сколько человек слегло?

— Четверо лежмя лежат, — спокойно отрапортовал он. — Еще двоих мутит. Дело житейское, съели чего-то непотребного.

— И что значит «разобрался»? — ледяным тоном спросила я. Интуиция вопила, что сейчас я услышу нечто катастрофическое.

Степан снисходительно, почти по-отечески улыбнулся в усы.

— Известно что. Велел дать им водки с солью да перцем, чтоб нутро прожгло. А тех двоих, что на ногах держатся, но бледные, — отправил на господскую половину. Дрова в печи подкидывать да полы натереть. Неча барский хлеб даром есть и по лавкам валяться, пока руки-ноги шевелятся. Работа, она любую хворь выгонит.

Я задохнулась.

Кишечный вирус. Высококонтагиозный. И этот идиот только что отправил двух зараженных мужиков, которых уже тошнит, ходить по губернаторским комнатам, трогать печные заслонки, дверные ручки и натирать полы.

— Вы отправили больных… на господскую половину? — Мой голос упал до звенящего шепота.

— Так точно-с, Анна Викторовна. — Степан даже не понял, что натворил. Он посмотрел на меня с едва скрываемым превосходством старого служаки. — Андрей Кириллович всегда требует, чтобы в доме был порядок. Не извольте тревожиться, барыня. Ступайте к себе, отдохните. Я прослежу, чтобы они вам на глаза не попадались.

Он сделал полшага назад, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена и он возвращается к своим настоящим обязанностям.