Докторша. Тяжелый случай

Глава 26

Дверь за мужем закрылась. Я позволила себе откинуться на спинку кресла и прикрыть глаза.

Полторы недели до бала. В голове закрутились мысли: меню, приглашения, потоки еды, потоки людей, смета…

Стоп.

Я только что закончила один не очень простой разговор, и сегодня мне предстоят еще минимум два подобных. Мозгу надо переключиться. На что-то, у чего не будет двойного, а то и тройного подтекста, как при этих светских, чтоб их, беседах.

Скажем, на учетные книги Анниного — или теперь следовать думать «моего»? — имения.

Имение, конечно, громкое слово. Усадебный дом в один этаж с мезонином — подобные и в наше время можно встретить на старых городских улицах, пока их не снесли, чтобы понастроить человейников. Какое-то хозяйство при нем. Немного барской пашни, луг, клочок леса и деревенька на шесть дворов — вот и вся Сосновка.

Раз в сезон приказчик присылал пухлый конверт с отчетом. Анна заглядывала в конец, ругалась, глядя на строку «убытки», и запихивала конверт в шкатулку, предназначенную для корреспонденции. Ее-то я и велела сейчас принести Марфе.

Крышка шкатулки подпрыгнула, едва я повернула ключик в замке. Вороху бумаг явно было тесно в ее недрах.

Я начала перебирать содержимое. Билеты в Каменный театр и Александринку с программками спектаклей. Карточки-приглашения на балы и приколотые к ним засушенные цветы, когда-то украшавшие платья. Анна перебирала их, как перебирают старые фотографии — когда ей становилось «тошно от провинциальных рож». Листы тонкой бумаги, исписанные бисерным почерком — от заклятых подруг, оставшихся в Петербурге. «Ах, ma chère, как жаль, что вы сейчас не с нами и не могли видеть великолепия этого бала!» Вырезки из Journal des Demoiselles и картонки с приколотыми кусочками кружев, бархата и шелка.

И где-то на самом дне этого архива неслучившейся жизни несостоявшейся светской львицы нашлись шесть плотных конвертов из дешевой серой бумаги, провонявшей табаком.

Я кликнула Марфу.

— Забери это барахло, — я указала на кипу бумаг и тканей, лежавших передо мной, — и сожги.

Она ахнула.

— Что вы, барыня, вы же…

Слишком часто барыня лила слезы над этим «барахлом».

— Сожги, — повторила я. — Старая жизнь закончилась. Начинаем новую с чистого листа.

Хотя кого я обманываю? Старая жизнь еще долго будет подкидывать сюрпризы, которые придется разгребать. Однако это не повод превращать комнаты в музей никому не нужного хлама.

Марфа с поклоном собрала бумаги и исчезла.

Я начала раскладывать отчеты приказчика, сортируя по датам.

Если эта недвижимость совершенно безнадежна, проще ее продать, а деньги положить в банк под процент или инвестировать… в смысле войти в долю к какому-нибудь купцу. Если же в имении все не так плохо, как казалось, значит, заставлю его приносить деньги. Так или иначе, у меня появится собственный небольшой капитал, не зависящий от настроения мужа.

Последнее письмо было датировано началом ноября. Я покопалась в памяти предшественницы, но то ли она не потрудилась запомнить такую мелочь, как отчет приказчика с итогами года, то ли он просто не приходил. Впрочем, зима еще не закончилась.

Осенний отчет даже лучше. Итоги хозяйственного года здесь подбивали поздней осенью, когда зерно не только обмолотили, но и измерили, излишки, если они были, продали на ярмарке или купцам и становилось более-менее понятно, на что придется жить до следующего урожая.

Я развернула листы. Почерк у приказчика, Прохора Ильича, был размашистый, с завитушками, но довольно разборчивый.

Недоимки — мужики в очередной раз не заплатили оброк. У одного корова сдохла, «боженька недоглядел», другой по пьяни избу спалил, и хорошо, что на соседние дома не перекинулось, третий упал и голову расшиб, полмесяца пролежал в самую страду… прямо не деревня, а какое-то проклятое место, где ни одного дня без происшествий.

Сжато зерна… я совершенно ничего не понимала в урожайности пшеницы, ржи и прочей гречихи. Сам-полтора — это нормально? Кажется, чудовищно мало. Отложить на посев столько же, сколько засеяли в прошлом году, и остается треть урожая, на которую надо как-то жить. Даже не на продажу — на еду не факт, что хватит. Ленинградская область, в смысле окрестности Санкт-Петербурга, где стояло именьице, конечно, находится в зоне рискованного земледелия, но это что-то уж чересчур рискованное.

Я подтянула к себе лист бумаги и сделала пометку. Во-первых, разобраться с нормами урожая. Во-вторых, если окажется, что приказчик не врет, велеть не тратить время на хлеба. Картошка тоже дает калории. Чтобы не делать ставку на монокультуру — о картофельном голоде в Ирландии слышала даже Анна — добавить ячмень, горох и репу. А барские земли засеять травой. Хорошей кормовой травой. В Санкт-Петербурге просто-таки стада лошадей. Извозчики, гвардия, выезды вельмож и прочих более-менее состоятельных горожан. И этим лошадям нужно что-то есть. К весне цена на сено должна взлетать до небес. Да и моим коровам не придется его покупать…

Стоп, что значит покупать? Я мрачно изучила слезный рассказ на пару страниц о том, как сено не смогли запасти: сопрело из-за дождей.

И как, спрашивается, проверить погоду в Петербурге прошлой осенью без интернета? Я ругнулась и перевернула страницу.

«От пяти коров за месяц август собрано масла сбитого — один пуд и два фунта».

Я моргнула. Потерла глаза, решив, что от усталости вижу что-то не то. Снова посмотрела на цифру. Один пуд и два фунта. Семнадцать килограммов с небольшим.

Жирность молока — пусть три процента. Жирность масла — пусть будет по ГОСТу, восемьдесят две целых пять десятых процента. Простейший подсчет показывает, что в семнадцати кило масла содержится примерно четырнадцать килограммов молочного жира. Это примерно четыреста семьдесят литров молока.

Пять коров. Тридцать один день. Сто пятьдесят пять корово-суток.

И выходит, что одна корова дает… Три литра молока в сутки? Нет, я, конечно, понимаю, что селекция так себе, до высокоудойных пород пока как до луны, но три литра в сутки с одной коровы?

Или это на масло оставили три литра, а остальное продали? Я еще раз просмотрела отчеты, но ни одного упоминания об этом не нашла.

Либо в желудках у моих коров черная дыра, в которой исчезает проглоченная трава, не перерабатываясь в молоко. Либо кое-кто держит меня за полную дуру.

Я сделала еще одну пометку на листе и двинулась по отчету дальше.

«Яйца куриные от двадцати несушек за месяц август собрано — сто двадцать штук».

Сто двадцать. От двадцати кур. За тридцать дней. То есть каждая курица соизволила снести по шесть яиц за месяц. Даже курица породы «деревенщина вульгарис», которая знать не знает, что такое комбикорм, и выковыривает червяков из земли во дворе, должна нестись хотя бы раз в два дня.

Они там что, в Сосновке, организовали забастовку несушек в связи с тяжелыми условиями труда?

Я отложила карандаш, слепо глядя на исчерченные завитушками листы.

Серафима Карповна, если и воровала, делала это красиво, прикрываясь идеальными отчетами. Ее нетрудовые доходы были своего рода смазкой для прекрасно работающего механизма.

Прохор Ильич крал нагло и тупо, совершенно уверенный в собственной безнаказанности. В самом деле, зачем мудрить, если барину в Санкт-Петербурге интересны только собственные карточные долги и кто следующий получит «Анну на шею» (нет, не светлоярский губернатор, тот свою уже получил, не знает, как теперь скинуть). А молодая барыня в Светлоярске падает в обморок от запаха навоза, и она точно не приедет проверять, действительно ли коровы не доятся, а куры не несутся.

И теперь мне чрезвычайно интересно, действительно ли в деревеньке шесть дворов? И сколько душ там в действительности?

Я собрала бумаги в конверт.

Продать имение? Чтобы этот прохвост, пока я его продаю, выжал остатки — и обеспечил своим дочерям многотысячное приданое из моего кармана?

Я мысленно ругнулась. В прошлой жизни я бы дождалась, когда пройдет бал, купила билет на самолет, потом на автобус и нагрянула к управляющему с аудитом. В сопровождении пары крепких мужчин из вневедомственной охраны, чтобы неизвестные лица не тюкнули по голове в темном переулке ради сумочки и телефона в ней — а на самом деле по другой причине. В этой реальности пока дождешься, чтобы дороги просохли, пока доедешь…

Нет, так дело не пойдет. Я сама не могу быть в десятке мест разом, поэтому придется немного подумать.

Я пододвинула к себе бумагу и чернильницу.

Первая записка — Степану.

«Степан Прохорович, будьте добры, возьмите из кабинета барина подшивку „Санкт-Петербургского вестника“ и „Северной пчелы“ за июль-сентябрь и пришлите мне. И еще мне бы очень помогли ваши советы по поводу масленичного бала».

С этими нашими интернетами я совсем забыла про газеты. Андрей как губернатор обязан быть на них подписан. В «Северной пчеле» есть раздел «Метеорологическая обсерватория» со сводками погоды в Петербурге. Да и «Санкт-Петербургский вестник» о разделе с погодой не забывал. И уж затяжные дожди, погубившие сено в окрестностях столицы, упомянут все.

Дальше. Мне нужна информация не от приказчика, а от кого-то независимого. Написать соседям-помещикам? Я усмехнулась, вспомнив рассказы знакомых бизнесменов о рейдерских захватах. Сосед, если он не живет безвылазно в Петербурге, а занят своей усадьбой, — первый желающий откусить от бесхозной земли. Узнает, что хозяйка за тысячу верст и ничего не смыслит в управлении, — начнет рубить мой лес или втихую договорится с приказчиком об аренде моих покосов за копейки. Нет, сосед сдаст вора только в одном случае: если сам захочет посадить кого-то на его место, купив Сосновку за бесценок.

Значит, попробуем другой вариант.

Я извлекла со дна шкатулки вводный лист — местный аналог выписки из Росреестра на право владения недвижимостью. Деревня Сосновка, состоящая в приходе церкви Архистратига Михаила села Заболотья Петербургского уезда.

Приходской священник знает все: кто действительно потерял корову, кто сжег избу по пьяни, а кто благополучно продал сено на сторону и поделился с приказчиком. Идеальный аудитор, которому даже не нужно платить за аудит. Достаточно сделать щедрое пожертвование на храм. И обоснование безупречное: «Господь по великой милости Своей исцелил меня от смертельной болезни, и, лежа на одре, я осознала, как мало пеклась о душах и телесах малых сих, вверенных моему попечению.»

Адрес я возьму из межевой книги, а имя священника…

Я опять достала отчеты Прохора Ильича, начала просматривать их, выискивая нужную статью расходов. Есть! «Отцу Илариону на нужды храма и свечи от лица барыни»

Я обмакнула перо в чернильницу.

«Ваше Преподобие, отец Иларион. Пишет вам недостойная раба Божия Анна…»