Докторша. Тяжелый случай

Глава 17

Открыв дверь, за которой должна была быть господская кухня, я остановилась на пороге, моргнула и на мгновение усомнилась: может, тот таракан был галлюцинацией и я все еще в горячечном бреду? Потому что это помещение не имело ничего общего с тем, из которого я только что вышла.

Чисто. Не «чисто после Федориной кухни» и не «более-менее чисто». Просто — чисто. Выскобленный добела стол. Медные кастрюли в ряд, начищенные до блеска. Ножи на отдельной доске — и каждый нож для своего: мясной, хлебный, овощной. Разделочные доски — две, нет, три — и ни одна не похожа на экспонат бактериологического музея. Полотенца, льняные, откипяченные добела. Пол подметен. Бочка с водой накрыта деревянной крышкой, и я была готова поспорить: если я подниму эту крышку, не обнаружу в воде никаких посторонних примесей. По крайней мере макроскопических.

Выходит, дело не в достижениях микробиологии, позволяющих популярно объяснить, почему чистота — залог здоровья. И не в наличии или отсутствии водопровода.

Один дом, одно столетие, две кухни. Да, вторая была оборудована явно круче: печь русская, печь с плитой, очаг с вертелом и много чего еще, сразу глазом не охватишь. Все печи выложены белыми изразцами — страшно подумать, сколько это могло стоить.

Но все же главная разница называлась Тихон Савельевич.

Он стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюле, и был, судя по сосредоточенному лицу, полностью поглощен процессом. Один из мальчишек-подручных чистил что-то у окна, второй нарезал зелень — аккуратно, сосредоточенно, явно приученный к порядку не одним подзатыльником.

Тихон обернулся на звук моих шагов. Во взгляде мелькнула тревога. Барыня только что визжала за стеной. Барыня сама пришла к нему в кухню, да еще в такую рань, значит, опять что-то не так. Однако он тут же оставил кастрюлю, вытер руки о чистое — чистое! — полотенце и слегка поклонился.

— Доброе утро, Анна Викторовна. Завтрак будет готов через четверть часа, как условились.

— Доброе утро, Тихон Савельевич. Завтрак подождет, а вот дело — нет. Присесть можно?

Он подвинул мне табурет с такой скоростью, будто ждал этого вопроса. Может, и ждал —мой цветущий вид наверняка соответствовал моему самочувствию.

Я села. Ноги тихо поблагодарили меня. Спина — тоже. Организм настоятельно рекомендовал с этого табурета не вставать ближайшие часа два, но организму придется потерпеть.

— Тихон Савельевич, у нас беда. Полдома слегло с желудочной заразой. Девичья, людская — почти все. Здоровых по пальцам пересчитать.

Он нахмурился. Профессиональный расчет включился мгновенно — стало очевидно, что повар прикидывает: кто таскает дрова, кто носит воду, кто моет посуду.

— Скверно, — коротко сказал он.

— Скверно, — согласилась я. — И кто-то должен кормить тех, кто болеет. Кисель овсяный, жидкую кашу, морковный суп — я дам вам рецепт. Может быть, бульон попозже. Простую, легкую еду. На Федориной кухне сегодня готовить нельзя: я ее закрыла.

Я выдержала паузу, давая ему самому догадаться.

Он догадался. И не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы прочитать реакцию. Спина выпрямилась — хотя и без того была прямая. Подбородок приподнялся. Ноздри дрогнули. Если бы Тихон был котом, шерсть встала бы дыбом.

— Анна Викторовна, — произнес он с тщательно отмеренной вежливостью, — я готовлю для господского стола. Барский повар — не кашевар для дворни.

Я его прекрасно понимала. Человек, который выбился из крепостных в повара губернаторского дома, учился у француза, подает соусы к дичи и формует суфле, — и вдруг ему предлагают варить овсяный кисель для прислуги. Это как профессору предложить подежурить фельдшером в сельском ФАПе. Формально ничего оскорбительного. А по существу — пощечина всему, чего ты добился.

— Я понимаю, — сказала я. — И не просила бы, если бы был другой выход. Но другого выхода нет. Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Тихон шел за мной молча. Несколько шагов по коридору он, вероятно, потратил на то, чтобы подобрать формулировку вежливого, но окончательного отказа.

Однако произнести ее не успел.

Я толкнула дверь в людскую кухню и посторонилась, жестом приглашая повара вперед.

Тихон шагнул внутрь. Остановился.

Федора, успевшая за время моего отсутствия вернуться к прерванным делам — мешок был раскрыт, и она пересыпала из него крупу, — обернулась. При виде Тихона на ее лице промелькнуло что-то вроде облегчения: свой, не барыня, с ним проще.

— Тихон Савельич, ты глянь, что делается, барыня совсем уж…

Тихон глянул. Я видела только его спину и затылок, но было очевидно: он смотрел.

На стол. На доски. На тряпку. На бочку без крышки. На жирные потеки на стенах, на сальные наросты вокруг свечей, на культурный слой под лавками.

Жаль, что я не могла видеть его лицо. Но по тому, как разворачивались плечи и каменела спина, становилось ясно — Тихон Савельевич оскорблен до глубины души. Он не был брезгливым человеком — невозможно быть брезгливым, если ты вырос в крестьянской избе и половину жизни провел по локоть в потрохах. Но он был профессионалом.

Он шагнул в кухню. Провел пальцем по столешнице. Посмотрел на палец. Потом на Федору.

— Это что? — спросил он тихо.

— Чего «что»? — огрызнулась Федора, еще не уловившая перемену ветра. — Стол и стол, чай, не в ресторации…

— Это что, я тебя спрашиваю⁈ — Тихон рявкнул так, что мальчишки-подручные, осторожно заглянувшие из-за моей спины, шарахнулись обратно в коридор. — Ты на этом столе людям жрать готовишь⁈

Федора открыла рот — и закрыла. Тихон Савельевич в ярости был, видимо, зрелищем хорошо ей знакомым и пугающим.

— Двадцать человек дворни пластом лежат! — Он взял со стола тряпку двумя пальцами, как дохлую крысу, и швырнул на пол. — Двадцать! Это рабочие руки! Кто дрова колоть будет? Кто воду таскать? Кто печи топить?

— Да они животом просто, поправят…

— Поправятся⁈ — Тихон подошел к бочке, заглянул, и лицо его перекосилось. — Из этой бочки они поправятся? Или вот от этого? — Он ткнул пальцем в доску с бурыми разводами. — А с этой доски? Ты вообще понимаешь, что эти же девки барину постель стелют? Барыне воду носят? Тарелки после обеда моют? Нажрутся твоей стряпни с грязного стола, наблюют на серебро — и что⁈ Кто господ лечить будет? Григорий Иванович? А барин его гонорар из твоего жалования вычтет? Или лечить не будем — сразу отпевать?

Федора побагровела.

— Да я тут двадцать лет готовлю, и никто…

— Двадцать лет! — Тихон развернулся к ней всем корпусом. — Двадцать лет ты тут свинарник разводишь, и тебе везло!

Он обернулся ко мне. Поклонился.

— Прошу прощения, Анна Викторовна. Недоглядел. Думал — раз человек столько лет работает, чего я буду в установленные порядки лезть? Покойная барыня довольна была, барин доволен. Недоглядел, — повторил он. — Не извольте беспокоиться, я разберусь.

И тут же снова рявкнул так, что зазвенели кастрюли:

— Кончилось твое везение, Федора! Полдома лежит! А если барин сляжет — ты ему будешь объяснять, что двадцать лет никто не жаловался?

Федора побледнела. Вот это дошло. Барыня — далеко, барыня — блажит, а вот барин…

Я стояла в дверях и молчала. Воистину, главное в руководстве — своевременное делегирование. Я не планировала такого результата, но все получалось как нельзя лучше.

Тихон говорил ровно то, что я говорила пятнадцать минут назад, — но от него Федора не могла отмахнуться, как от меня, привычным «как изволите». Тихон свой, того же сословия. Не где-то там на господской части дома, откуда вряд ли придет сам проверить, как выполняются его распоряжения. Будет здесь, рядом, вопить над душой.

Тихон тяжело выдохнул. Обвел кухню взглядом — медленно, будто составлял в голове опись.

— В этом свинарнике готовить нельзя, — сказал он. Уже спокойнее, но тоном, не допускающим возражений.

Повернулся ко мне.

— Анна Викторовна, я приготовлю для дворни. Все, что вы скажете.

Ни следа прежней обиды. Он увидел — и решил. Как хирург, который может сколько угодно ворчать на чужого пациента, но, увидев открытый перелом, молча закатывает рукава.

— Кисель овсяный, кашу жидкую, — продолжил он, уже прикидывая в уме. — Бульон куриный — у меня с вечера основа стоит, разведу пожиже. На господский стол подам как обычно, для дворни сделаю отдельно. Мальчишки помогут. И рецепт морковного супа, который обещали, не забудьте.

— Спасибо, Тихон Савельевич. Запоминайте рецепт. На часть моркови по весу две части воды. Добавить соль в пропорциях… — я лихорадочно пересчитала в уме, хорошо что память прежней Анны осталась. — Три четверти золотника к фунту очищенной моркови. Варить долго, не меньше часа, потом все вместе перетереть в пюре и долить кипятка до исходного объема. Сколько нужно на дворню, вы уж пересчитайте сами, пожалуйста.

— Пересчитаю, — кивнул он. — Не извольте беспокоиться, все сделаю.

Он повернулся к Федоре. Та стояла, вжав голову в плечи, всем видом напоминая нашкодившую собаку, которая еще не решила — то ли прикинуться мертвой, то ли рвануть под лавку.

— А ты, — сказал Тихон, — берешь ведро, щелок и моешь эту конуру так, чтобы я мог с полу есть. Начнешь со стола. Закончишь стенами. Я зайду вечером и, если увижу хоть одно пятно, заставлю тебя эту кухню языком вылизать. А потом — пойдешь объясняться с барином. С самим. Ясно?

Федора кивнула. Молча.

Я выпрямилась, отлепившись от дверного косяка, о который, оказывается, опиралась последние пять минут. Ничего, Федоре сейчас не до наблюдений за барскими позами.

— Тихон Савельевич, еще одно. Ваши мальчишки — чтобы на черную половину не совались. Ни в людскую, ни в девичью. И вы сами тоже. Выставили за дверь кухни котел, кто-нибудь забрал и вернул пустой. Как вернут, сразу же его в кипяток.

— Понял, Анна Викторовна.

В коридоре я позволила себе остановиться и привалиться к стене. Полминуты.

Кухня под контролем. Федора будет мыть — под страхом Тихона, а не моим, что надежнее. Больные изолированы. Здоровые предупреждены. Степан протирает барские покои. Водкой. Интересно, что скажет сам барин, когда об этом узнает.

Осталось добраться до своей спальни, рухнуть в кресло, а лучше сразу в кровать и надеяться, что организм продержится до вечера, когда надо будет проверить, выполнила ли Федора хоть что-нибудь из приказанного.

Черный коридор. Дверь в галерею. Зимний сад с несчастной пальмой и фикусом. Малая гостиная. Будуар. Спальня. Путь с черной половины тянулся как дорога из Москвы в Петербург. Каждая комната — верста. Зато дошла на своих ногах, и это не может не радовать.

Я покосилась на разобранную кровать. Но, чтобы в нее упасть, надо было бы снять платье — дурацкое платье с застежкой на спине.

Кресло приняло меня как родное. Я закрыла глаза.

Отдохну немного. Чую, чтобы разобраться с бумагами экономки, мне тоже потребуются силы. Подумать об этом я успела, а потом все же провалилась в сон.