Докторша. Тяжелый случай

Глава 24

— Отец Павел, — негромко сказала я, пока гости шли к дверям. — Спасибо вам, что приехали. Дворня была рада причастию.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Дворня? А вы, Анна Викторовна?

— А я рада, что такой человек, как вы, снизошел к нуждам малых сих.

Он помолчал.

— Жаль, что я не успел зайти к вам до обеда. Полагаю, вам бы тоже не помешало святое причастие.

— Святое таинство никогда не помешает, — согласилась я.

Там, в прошлой жизни, я так и не решила, насколько верю, хотя в моей работе иной раз без Господней помощи никуда. Здесь вера — неотъемлемая часть жизни. Возможно, оно и к лучшему.

Интересно, Андрей считает, что его жена исцелилась благодаря чуду Господню? Или ее выздоровление — исключительно происки нечистого, дабы изводить губернатора за его грехи, вольные или невольные?

Я прогнала дурацкую мысль.

— Выздоравливайте, — сказал отец Павел. — Я буду молиться о вашем здоровье.

«И наблюдать», — добавил его взгляд. Ну наблюдай, батюшка. Зрелище обещает быть интересным.

Я склонила голову.

— Я буду благодарна вам за ваши молитвы.

Двинулась и гостиную вслед за остальными. Медленно и плавно — спасибо корсету и булавкам за эту принудительную грацию. Еще десять минут. Потом можно будет наконец перестать улыбаться.

Разговоров за чаем я почти не запомнила — в голове гудело, как в трансформаторной будке. Я механически подносила ко рту чашку с кофе, думая только о том, чтобы не пролить его на платье. Корсет сдавливал ребра, и как я ни старалась дышать верхушками легких, голова все равно кружилась.

— А вы что думаете, Анна Викторовна? — прорвалось сквозь звон в ушах.

Я выдавила улыбку — глупую, как у куклы.

Андрей встал и протянул мне руку.

— Позволь, я провожу тебя. — Он оглядел остальных. — Прошу прощения, господа, мы оставим вас ненадолго. Анна Викторовна еще не до конца оправилась.

Сказано это было, правда, таким тоном, что любому было бы ясно — на самом деле он вовсе не ждет что его извинят, а ставит гостей перед фактом. Равно как и мое мнение его не интересует. И, возможно, в другом настроении или состоянии я бы осталась исключительно назло ему. Но сейчас я слишком устала для того, чтобы назло бабушке — в смысле, мужу — морозить уши.

Он вздернул меня за руку, подставил локоть. В ушах звенело — кажется, организм всерьез намеревался грохнуться в обморок, и этот локоть показался единственной по-настоящему материальной и надежной опорой. Я тихонько вздохнула, насколько позволял корсет, и разрешила себе расслабиться, хоть на миг, почти повиснуть на муже и не контролировать, куда мы идем.

Ощущение было очень странным. Всю жизнь я полагалась только на себя, а тут — опора. Непривычно и, пожалуй, опасно: в любой момент эту опору могут у меня выбить. Не стоит и привыкать.

За спиной в гостиной немедленно защебетала Арсеньева. Балом ей порулить не дали, так она решила взять реванш над самоваром. Закрылась дверь, отрезая нас от гостей. Я пошатнулась.

Андрей буркнул под нос что-то неразборчивое и подхватил меня на руки так легко, будто я вообще ничего не весила. Я дернулась.

— Уймись, — буркнул он. — Не хватало еще, чтобы ты свалилась и разбила голову. Потом весь город будет сплетничать, что я тебя зашиб под горячую руку.

— Это все, что тебя по-настоящему беспокоит? — огрызнулась я.

— Нет. Еще — на кой ч… зачем ты вылезла к обеду, если на ногах не стоишь?

— Затем же, зачем ты меня сейчас тащишь. Чтобы не сплетничали.

Он хмыкнул. Промолчал. «Кто умнее — замолчит первым», — вспомнилось из детства, и я хихикнула.

— Что? — переспросил Андрей.

— Ничего.

Это тело должно было привыкнуть к корсету — девочек здесь запаковывали в него лет с двенадцати. Но прошло слишком мало времени после родов и болезни, и мне следовало об этом подумать. Я снова хихикнула. Вот было бы забавно, если бы я в самом деле свалилась и расшиблась. Вторая смерть, и снова достойная премии Дарвина.

— Ты зря вышла к людям так рано, — проворчал Андрей.

— В самый раз. — Звон в ушах стал слабеть, и мушек перед глазами стало меньше. — Иначе бы скоро стали говорить, что на самом деле ты прикопал мой труп на заднем дворе, а на моем месте — самозванка. В лучшем случае. В худшем — нечто, что стоило бы облить святой водой хотя бы за ведьминское снадобье с золой.

— Не преувеличивай. Григорий Иванович знает, что ты тяжело болела и начинаешь выздоравливать.

И отрастил на меня зуб размером с бивень мамонта. Да и плевать, лишь бы близко не подходил.

— Больные частенько чудят.

— Вот Григорий Иванович меня и беспокоит, — вздохнула я.

Я ожидала лекции на тему «а нечего было обещать почтенному доктору всяческие непотребства с хирургическими инструментами», но Андрей промолчал. Так, в молчании, он и доволок меня до спальни.

— Ты хотела поговорить, — сказал он, аккуратно опуская меня в кресло. — Все еще хочешь или переоценила свои силы?

— Хотела и по-прежнему хочу, но сейчас я способна думать только о том, что изобретатель корсета заслужил как минимум четвертование. Если ты дашь мне полчаса, чтобы избавиться от этого орудия пыток, разговор пойдет куда продуктивнее.

— Мне казалось, тебе нравится быть… безупречной.

— Красота требует жертв, но я не планировала становиться жертвой собственного гардероба. Полчаса, Андрей. Сначала кислород — потом дела.

— Я вернусь через час.

«Спроважу гостей и сам немного выдохну» невысказанным повисло в воздухе. Или мне просто это показалось. Когда Андрей прикрывал за собой дверь, осанка его оставалась безукоризненно прямой, а лицо — доброжелательно-вежливым. Как всегда.

— Марфа! — окликнула я, едва стихли шаги мужа. Горничная мигом возникла в спальне.

— Сними с меня эту сбрую, — приказала я. — Быстрее.

Когда корсет наконец ослаб, я не сдержала стона. Легкие рванули в себя воздух, ребра ответили ноющей болью. Закружилась голова, в тело будто впились тысячи колючих иголочек.

— Барыня, вы совсем белая, — прошептала Марфа, подхватывая тяжелое платье. — Может, прилечь?

— Прилягу. Непременно. И через час принеси чая. Крепкого. Меда. И чашки на двоих.

У меня есть час, и этот час я собираюсь использовать наилучшим образом. Поспать. Примерно через полчаса кофеин из чашки, выпитой в гостиной после обеда, дойдет до мозга и я проснусь не мутная, как бывает, если чересчур долго спать днем, а бодрая и готовая к разговору.

Однако я слишком хорошо о себе подумала. Проснулась я не через полчаса, а от звяканья посуды. Открыла глаза. Марфа уже поставила на стол большой пузатый чайник с кипятком и маленький с заваркой и сейчас расставляла чашки и мисочки с медом, пряниками и баранками.

Отлично, глюкоза для мозга подана. И — судя по шагам за дверью — вовремя.

Андрей вошел уже в домашнем сюртуке. Под глазами залегли тени, которых раньше не было. Похоже, обед — а может, мое внезапное к нему явление — тоже стал для него серьезным испытанием. Или я просто не заметила его состояния, занятая собственной слабостью.

Марфа накинула на меня домашний салоп и тихо испарилась.

— Чаю? — предложила я.

Андрей помедлил, но все же сел. Я молча разлила чай, пододвинула к мужу мед. Андрей бухнул сразу две ложки и начал размешивать — механически, взгляд смотрел куда-то в пространство — но при этом ложечка ни разу не звякнула о фарфор.

— Надеюсь, разговор будет коротким, — сухо заметил он, когда я опустилась в кресло напротив и тоже взяла в руки чашку.

Увы, ваше превосходительство, не всем надеждам суждено сбываться.

— Я хотела поговорить о бале, — сказала я, когда он поднес чашку к губам.

Он устал — значит, не стоит тратить время на расшаркивания. К тому же я тоже устала.

— До бала тринадцать дней. Я сегодня прошлась по кладовым с Серафимой Карповной. Белье, посуда, серебро, свечи — в порядке. Кофе, чая и сахара достаточно. Но больше ничего не куплено, потому что не утверждено меню. Меню не утверждено, потому что неизвестно было, состоится бал или нет.

Андрей кивнул.

— Дальше.

— Я бы не дергала тебя с этим, но чтобы не беспокоить тебя по каждой ерунде мне нужно понимать три вещи. Количество приглашенных. Бюджет. И источники финансирования.

Андрей поднял на меня нечитаемый взгляд.

— Зачем тебе это знать?

В груди заворочалось раздражение.

— Андрей, я за сегодня пересчитала в этом доме все, вплоть до салфеток. Но до сих пор не знаю самого главного: какой бал от меня ждут и на чьи деньги. Ты сказал: бал должен состояться, и я должна это обеспечить. Хорошо. Но ты не обозначил ключевые условия. — Я начала загибать пальцы. — Первое: когда дают задание, обозначают и полномочия. В каких пределах я имею право решать? Или на каждое мое распоряжение прислуга побежит к экономке или твоему камердинеру, а те помчатся к тебе?

Андрей начал было говорить, но я не дала ему вставить ни слова.

— Второе. Как широко можно размахнуться? Приглашать музыкантов из большого императорского театра или скрипача из соседней подворотни? Это представительское мероприятие, которое оплачивает казна…

Он отчетливо скрипнул зубами — похоже, представительскими государство его не балует. Впрочем, в какие времена было иначе?

— … или все расходы — твои личные? Третье. Чего ты сам хочешь от этого бала? Ты сказал «сделай» — но что именно я должна сделать? И как именно? Сделай идеально, а что я на самом деле хочу — я тебе не скажу?

Классика дурного руководства: поставить задачу без ресурсов и сроков, а потом с интересом наблюдать как исполнитель пытается угадать что от него требуется. За годы на кафедре я навидалась таких фокусов от деканата и минздрава. Разница лишь в том, что деканат не спал со мной в одной спальне.

Впрочем, с Андреем мы тоже пока не спим. Так что аналогия полная.

Пока? Я что, всерьез рассматриваю такую возможность?

— Извини, так ведут себя, когда хотят слить подчиненного, — продолжала я, чтобы заглушить последнюю идиотскую мысль, появившуюся в голове. — Я знаю, что ты ко мне добрых чувств не питаешь. Но если намерен получить повод от меня избавиться, сослать жену в монастырь можно и не приглашая музыкантов. Дешевле выйдет.

Андрей поставил чашку. Точно, аккуратно — на середину блюдца.

— Я не поручал тебе готовить бал.

Это прозвучало сухо, поправкой к протоколу заседания. Вы, сударыня, допустили ошибку в исходных данных — потрудитесь исправить.

Я открыла рот. Закрыла. Мысленно прокрутила наш разговор в тот вечер, когда он выдвигал условия. Бал. Хозяйство. Учетные книги. Попечительский комитет.

«Ты на нем будешь. И будешь вести себя, как полагается жене губернатора».

Будешь. На балу. И вести себя как полагается. Про «организуешь», «подготовишь» или «возьмешь на себя» он не сказал ни слова.

Твою ж…

А я, даже полудохлая — в своем репертуаре. Увидела бесхозный процесс — подобрала. Перевернула его дом сверху донизу, провела ревизию и явилась с требованием бюджета на задачу, которую мне никто не ставил.

Молодец, Анна Викторовна, так всегда и делай.

— Серафима Карповна и Тихон, — произнес Андрей тоном человека, в сотый раз объясняющего двоечнику таблицу умножения, — провели в этом доме масленичный бал, два пасхальных и два рождественских, не говоря о более мелких приемах. И справились. Справятся и в этот раз. А ты встала с постели три дня назад.

В переводе со светского на человеческий — не лезь не в свое дело, разберемся сами. Формально он был абсолютно прав. От меня требовалось явиться на бал и вести себя прилично. Все. Точка. Организацией два предыдущих года занимались экономка с Тихоном, Андрей подписывал счета, жена являлась в красивом платье и блистала. Все прекрасно получалось без моего участия.

Я помолчала, честно взвешивая варианты. Бросить это дело: баба с возу — кобыле легче, а я найду чем заняться во время выздоровления?

Вот только если бал провалится — будут говорить не об экономке и не о Тихоне. О губернаторе и его жене. С чего бы ему провалиться? Хотя бы с того, что в прошлые разы готовиться к балу начинали куда раньше.

Есть еще одно — и не стоит обманывать себя. Я в принципе не умею полагаться на кого-то, правильно это или нет, сейчас неважно. Важно, что сейчас я совершенно не готова положиться на женщину, которую знаю три дня и чьи книги слишком идеальны. Так что придется впрягаться.

— Ты прав. Не поручал. Но сегодня, когда я сказала, что бал состоится, не стал меня останавливать.

Андрей на секунду прикрыл глаза.

— За что еще я ответственен? За твой сегодняшний выход к обеду?