Докторша. Тяжелый случай

Глава 16

Голос шел из-за двери ближе к концу черного коридора. Сочное, хорошо поставленное контральто — таким бы романсы петь, а не работниц костерить.

А дура, видимо, та самая девчонка, которая «при кухне я». Лежит в девичьей пластом и голову поднять не может. Поздновато что-то кухарка спохватилась.

Или не поздно? На часы я не смотрела, но, судя по серой хмари за окнами и тому, что, когда я спустилась, дворня еще не расползлась по рабочим местам разносить заразу — утро раннее. Однако барин уже в присутствии. Видимо, следует правилу «Кто рано встает — тому бог подает».

Правда, мне сегодня с утра он подал полдома с поносом и кухарку, способную перекричать паровозный гудок.

Я двинулась на голос. Ноги подгибаться перестали — компенсаторное перераспределение ресурсов. Или, если не пытаться умничать: организм понял, что присесть ему в ближайшее время не светит, и понес на морально-волевых.

Я толкнула дверь в людскую кухню. В нос ударил запах кислого тряпья и чего-то сладковатого, кажется, подгнивших овощных очистков. Это амбре не могла перекрыть даже вонь прогорклого жира, исходящая не то от котлов, не то от сальных свечей, налепленных тут и там прямо на поверхности.

В дальнем углу кухни, загораживая раскрытый сундук, возвышался необъятный зад в когда-то красной, а теперь коричневой юбке. Из сундука гулко, как из бочки, доносился голос, продолжающий костерить помощницу. Наконец хозяйка зада выпрямилась, оказавшись бабой рослой и крепкой. Не жирной — а именно крепко сбитой, с широкой от постоянного таскания чугунков спиной. И становилось понятно, почему кухонная девка предпочла работать, несмотря на болезнь, опасаясь разозлить кухарку. Бицепсам под закатанным рукавом позавидовал бы иной качок. Такую, поди, даже мужики боятся: приложит ухватом, и можно сразу поминки заказывать. На голове у Федоры — а вряд ли это был кто-то другой — красовалась косынка, некогда белая, а сейчас напоминающая карту: на серой глади морей желтые материки застарелых пятен жира и бурые архипелаги неизвестного происхождения и серая гладь общим фоном…

С кажущейся легкостью она одной рукой выдернула из сундука мешок, второй захлопнула крышку и бухнула мешок поверх, разразившись тирадой о бестолковых и ленивых девках, из-за которых все приходится делать самой.

Я потерла переносицу, жалея, что у меня нет надушенного платка — заткнуть нос, как это сделала экономка в девичьей. Запахи там, конечно, были специфические, но и источники очевидны.

Здесь источников неземного амбре — а заодно и инфекции — было столько, что впору начинать составлять акт санитарного обследования.

Стол: массивный, деревянный. Столешница лоснится от въевшегося жира. Отличная питательная среда, можно посевы на ней выращивать.

Разделочные доски — зачем они, если, судя по зазубринам на столе, кухарка спокойно использовала его для резки всего на свете? С бурыми разводами то ли от мяса, то ли от свеклы, то ли от разросшихся патогенных культур.

Под лавками — толстенный культурный слой из луковой шелухи, обрезков овощей и прочего кухонного мусора. Находка для будущих археологов. Станет, лет через тысячу.

Тряпка на краю лавки, живо напомнившая мне дешевые столовые, где такими тряпками протирают пластиковые столы, отчего те чище не становятся. Эта выглядела так, будто ею и пол мыли. В самом деле, зачем заводить несколько тряпок, когда и одна прекрасно справляется с задачей равномерного распределения грязи по всем поверхностям.

Бочка с водой у стены. Без крышки. Огонек свечи отражался в поверхности воды, высвечивая заодно какой-то мелкий мусор. Не то дохлых насекомых, не то… Гадать не хотелось.

Идеальная учебно-демонстрационная модель фекально-орального механизма передачи, коллеги с кафедры инфекционных болезней обзавидовались бы. Можно просто привести студентов и попросить их найти хотя бы одну поверхность, которая не является фактором передачи. Готова поспорить, не нашли бы.

Под ноги метнулся черный таракан размером с полпальца. Я взвизгнула и взлетела на лавку. Ничего не могу с собой поделать, фобии на силу воли плевать.

Федора обернулась. Рот ее, раскрытый для очередного залпа ругани в адрес бестолковой девки, так и остался открытым — только слова стали другими. Вместо мата вышло что-то вроде:

— Ба… Анна Викт…

Она осеклась. Перевела взгляд с моего лица на мои ноги, стоящие на лавке, обратно на лицо и снова на ноги. На ее физиономии последовательно сменились три выражения: испуг, изумление и — я готова была поклясться — злорадное предвкушение. Барыня на лавке посреди людской кухни — это ж какой подарок для дворовых сплетен.

А я стояла и понимала, что слезть не могу.

Нет, теоретически — могла бы, конечно. Спрыгнуть, шагнуть, переступить. Если бы я была здорова. Но когда колени подрагивают и голова кружится, лучше даже не пытаться спрыгнуть. Приложусь об этот жирный пол с грацией мешка с картошкой. И тогда сплетня превратится из забавной в эпическую.

Твою мать!

— Федора, — сказала я тем тоном, каким обычно диктовала назначения. — Руку подай.

Она подскочила — надо отдать ей должное, на приказ барыни тело кухарки среагировало раньше, чем голова успела что-то сообразить. Сгребла мою ладонь своей лапищей и стащила меня с лавки так бережно, как, вероятно, никогда не обращалась с посудой.

Ноги подо мной ощутимо дрогнули, но я устояла. Устояла, и это главное.

— Благодарю, — процедила я.

И тут же почувствовала, что держусь за руку, которая десять минут назад рылась в сундуке, до этого хваталась за этот стол, за эту тряпку, за бог знает что еще.

Рукомой. Где тут рукомой?

Я заметила его в углу у двери — жестяной, с носиком. Ринулась к нему. Надавила — потекла ледяная вода. Отлично. Мыло. Вот и мыло, тут же, на полочке. Серый здоровенный кусок, покрытый такой сетью глубоких трещин, что напоминал дно пересохшего озера.

Интересно, его хоть раз использовали по назначению?

Я вымыла руки старательно, как перед операцией — насколько это было возможно без щетки.

Вспомнила, что вчера мне с этой кухни приносили соль и кипяток, едва удержала тошноту. Вымыла руки еще раз.

За спиной стояла тишина. Федора ждала. И наверняка уже решила, что барыня окончательно тронулась.

Что ж. Пора было эту тишину нарушить.

Я вытерла руки о юбку — все равно ее после сегодняшнего похода только стирать — и повернулась к Федоре.

Та уже оправилась от потрясения. Более того — по ее лицу было видно, что практичный ум кухарки лихорадочно работает. Барыня на людской кухне — событие примерно такой же вероятности, как снег в июле. И если барыня сюда явилась, значит, случилось нечто из ряда вон. А если случилось нечто из ряда вон, значит, кто-то будет виноват, и лучше бы этим кем-то оказалась не Федора.

— Анна Викторовна, матушка, — заговорила она, сменив тон с базарного ора на елейное почти сюсюкание. — Уж вы простите, что так вас встретила, кабы знала — прибралась бы. А то ведь одна тут кручусь с первых петухов, без рук без ног, девка-то опять запропастилась, бестолочь ленивая, третий раз за неделю…

— Девка твоя лежит в девичьей, — перебила я. — Она не ленится. Ее рвет и несет так, что она голову от нар поднять не может.

— Притворяется, как пить дать притворяется! Она и вчера ныла, дескать, тошнит. Лишь бы не работать!

— Вчера она работала больная. И поэтому теперь вся девичья и половина людской блюют дальше, чем видят, и гадят как гусята.

Интересно, сама Федора сляжет? Или она — ходячее подтверждение поговорки «больше грязи — толще морда»?

— Да ну, барыня, скажете тоже. — Кухарка махнула рукой. — Животом помаяться — дело житейское. Может, квасу кислого перепила, может, еще что. День-другой, и пройдет. Давайте я за ней сбегаю, а то одна готовить не управлюсь.

Пожалуй, не время читать лекцию о кишечных инфекциях.

— Сегодня ты готовить не будешь.

— Как это? — вытаращилась на меня она.

— Так это. Сегодня ты будешь эту кухню мыть. Щелоком. Кипятком. Промоешь всю посуду. Прольешь все щели. Бочку выльешь, ошпаришь кипятком, нальешь заново и накроешь крышкой. Стол выскоблишь добела. Пол тоже. Добела. Я проверю.

Чем дольше я говорила, тем яснее проступало на лице Федоры уже не раз виденное мною в этом доме выражение «барыня блажить изволит». Потому барыню надо спровадить побыстрее и заняться своими делами. А для этого нужно спокойно выслушать, как та разоряется.

— Я велю экономке послать в аптеку за бурой. Смешаешь ее с вареным желтком. Две чайные ложки на желток. Скатаешь шарики. Разложишь под лавками, у печи, вдоль всех стен, — продолжала инструктировать я.

К слушателям, у которых в одно ухо влетает, из другого вылетает, я привыкла. Однако хоть что-то да останется на первое время, а потом я уж ей помогу закрепить знания. Еще как помогу.

— Зачем, милостивица? — полюбопытствовала Федора.

— Тараканов вывести.

Кухарка ахнула.

— Да что вы, барыня! Это ж вы велите моими руками из дома богатство вывести! Нешто можно?

— Нужно, — отрезала я.

— Как прикажете, барыня, — поклонилась Федора.

Но в тоне ее отчетливо слышалось: «Прикажешь-то прикажешь, а сделаю я по-своему». В самом деле, не слушать же какую-то пигалицу кухарке, которая еще покойной матушке барина служила! Никто ж за эти двадцать лет не помер!

— Проверю, — пригрозила я.

По-хорошему, надо бы встать у нее над душой и командовать, пока все не будет сделано как надо. Но, во-первых, силы у меня стремительно заканчивались, во-вторых, задерживаться здесь было так же неразумно, как и в девичьей. Некоторые виды кишечных вирусов прекрасно передаются и через аэрозоль — разбрызгались капли от рвоты в помещении, и через день все свалились. Как это, собственно, и произошло в этот раз.

— Как изволите, барыня.

— Обязательно проверю, — повторила я, не особо надеясь, что подействует.

Жаль, что просто вышвырнуть кухарку прямо сейчас нельзя. Я и без того сегодня потрясла устои дома своим появлением на черной половине. Довела экономку до того, что та едва не уволилась. Если я сейчас и Федору выгоню, скажут — барыня в истерике громит хозяйство. Мне пропишут успокоительное, а в доме все станет как было.

Ничего. Отдышусь, сооружу маску и вернусь. Этот дом дошел до такого состояния не за один день, значит, не стоит и надеяться разом привести его в порядок. Поэтому пока займемся более неотложным делом.

Кто-то должен готовить для дворни. И Тихону эта идея явно не понравится.