Докторша. Тяжелый случай

Глава 39

Бал выдыхался.

Закончился котильон, и гости потянулись к вестибюлю. Завтра по городу поползут сплетни, но сегодня происшествие оставалось в узком кругу тех, кто стоял у буфета.

Мы с Андреем снова встали у дверей гостиной, теперь изображая, что с должным вниманием провожаем оставшихся гостей. Андрей говорил какие-то прощальные напутствия, я механически улыбалась, кивала, принимала бесконечные уверения в «совершенном восхищении этим вечером» и пожелания здоровья.

Когда за последним гостем закрылась дверь, я на миг позволила себе прислониться к дверному косяку.

— Иди к себе, Анна, — сказал Андрей голосом, который мог бы вернуть в город крещенские морозы. — Вечер был долгий.

Я покачала головой и направилась туда, где музыканты складывали инструменты в футляры. Опустевший зал казался чересчур большим. Крошки у буфета, растоптанные лепестки на паркете. К утру все это уберут, прекрасно справившись без меня.

Степан, в который раз за день, вырос за моей спиной. Андрей, поняв, куда я иду, шагнул следом, пристроившись за моим плечом.

Все как подобает. Хозяйка с улыбкой благодарит музыкантов за работу, старший среди слуг с молчаливого одобрения господ раздает чаевые. Отдельная благодарность — распорядителю бала, и ему, в отличие от остальных, не просто монета в руку, а конверт с поклоном.

Наконец и музыканты покинули дом. Кто-то из нашей дворни опустил люстру на цепи, начал гасить свечи специальными колпачками. Запахло дымом.

Мы с Андреем прошли в буфетную, где нанятые девки домывали фарфор. Степан за нами. Экономка встретила нас уже там. На отдельном столе поверх сукна лежали груды серебряных вилок, ножей, ложек, пузатых соусников. У стены выстроилась прислуга дворянского клуба. Если сейчас обнаружится недостача серебра, Степану вместе с нашими людьми придется обыскивать нанятую прислугу.

— Извольте проверять, Андрей Кириллович, Анна Викторовна, — сухо произнесла экономка.

— Минутку, — сказала я.

Кивнула Степану, чтобы шел за мной, и заглянула на кухню.

Здесь было еще светло, но свечи догорали — хватит хорошо если на полчаса. Один поваренок свернулся калачиком на лавке, положив руку под голову. Второй сидел рядом, привалившись к стене, и спал с открытым ртом. На столе громоздились последние кастрюли, уже вымытые и составленные одна на другую.

Тихон сидел на табуретке у плиты. Услышав меня, он медленно поднял голову. Встал с видимым усилием и поклонился.

— Сядьте, Тихон Савельевич, — сказала я. — Вы с рассвета на ногах.

Повар упрямо поджал губы. Значит, не будем затягивать разговор. Я протянула ладонь назад через плечо, не глядя. Степан вложил в нее увесистый мешочек — чаевые, которые гости давали, уходя из столовой. Я положила его на стол.

— Это — от гостей. И я очень вам благодарна: ужин и оба буфета были выше всяких похвал. — Я улыбнулась, улыбка вышла уставшей. — На буфетах не осталось ни единого кусочка.

Тихон поклонился, пряча улыбку. Он тоже понимал, что остатки гости утащили с собой.

— Я попрошу Андрея Кирилловича выписать вам отдельное вознаграждение.

— Благодарю, Анна Викторовна. Андрей Кириллович никогда меня не обижал.

И правильно делал. Я простилась с Тихоном, вернулась в буфетную. Андрей уже стоял у горы вилок, я начала пересчитывать ложки. Степан и экономка перебирали крупное серебро, не забывая делать пометки в своих записях.

— Серебра столового — все согласно описи, — наконец сказал Степан с явным облегчением. — До последней ложечки.

Обошлось в этот раз.

— По комнатам тоже прошли, все забытое собрали, — сказала экономка. — Я с утра составлю список. Если гости пришлют записки, передавайте мне, я отправлю мальчишек вернуть забытое.

— Спасибо, Серафима Карповна, — кивнула я.

— Винных бутылок пустых сдали ровно по счету выдачи, — добавил Степан. — Ни единой пропажи-с.

В который раз за вечер я затылком почувствовала внимательный взгляд мужа. Оборачиваться не стала. Насмотрелась я на него за сегодня. А он пусть таращится, дыру во мне все равно не проглядит.

— Благодарю вас, Степан Тимофеевич. И вас, Серафима Карповна, — сказала я. Обернулась к нанятым людям. — Вам тоже от нашего дома благодарность.

— Степан, дай этим людям на чай сверх оговоренного, — распорядился Андрей.

Поклоны, сбивчивые благодарности. Я дослушала их и пошла к себе, Андрей пока остался. Хватило бы сил добраться до спальни. Кликнуть Марфу, содрать с себя все, рухнуть на кровать и завтра с чистой совестью не просыпаться до обеда.

В гостиной уже погасили свечи, но лунного света хватало, чтобы не брести на ощупь. А вот шагов за спиной я не услышала, видимо, из-за усталости. Подпрыгнула, когда меня схватили за плечо, но тут же выдохнула — и рассердилась сама на себя. Я уже узнаю его руки.

Андрей молча положил мою ладонь себе на локоть. Я не стала спорить — на игры в сильную и независимую сил не осталось. Тяжело оперлась на него. Андрей сбавил шаг, подстраиваясь под мое шарканье. Так, молча, мы и добрались до моей спальни.

Я думала, он проводит меня и уйдет, но он опустился в кресло, буравя меня нечитаемым взглядом. Марфа подскочила на сундуке, просыпаясь, поклонилась барину — Андрей отмахнулся.

— Раздень барыню и можешь быть свободна, — приказал он.

Колебалась я недолго. Если я сейчас же не стащу с себя этот идиотский корсет, сдохну на месте. Хочет Андрей полюбоваться на недоделанный стриптиз — пусть любуется. И тело не совсем мое, и больше сорочки он ничего не увидит, а начнет лезть с глупостями…

Не начнет. Мужчина, собираясь приставать к законной жене, не смотрит на нее как дуэлянт в ожидании выстрела противника.

Кажется, вечер еще не закончен, но у меня не было сил думать об этом. Если Андрей в очередной раз собрался вынести мне мозги — пусть попробует. Прямо сейчас все равно не получится, слишком уж я устала, чтобы на что-то реагировать.

Марфа, повинуясь моему жесту, стащила с меня платье и бесконечные юбки. Распустила корсет — и мне пришлось опереться на спинку кресла, чтобы не рухнуть, тело будто лишилось опоры, когда его перестал поддерживать китовый ус. Марфа облекла меня в пеньюар и тихо испарилась.

Интересно, будет подслушивать под дверью ссору господ? Не для того ведь Андрей остался, чтобы воспеть осанну моим организаторским талантам и проснувшейся экономности?

Я рухнула в кресло. Позволила себе откинуться на его спинку и закрыть глаза.

— Говори.

— Вечер прошел безупречно, — начал он. — Я слышал множество комплиментов организации. И даже… ситуация с господином Оболенцевым благополучно разрешилась благодаря тебе, Анна.

Я открыла глаза, собираясь поблагодарить, но Андрей не дал мне и рта раскрыть. Тем же самым ровным, деловым тоном он спросил:

— Кто такой Роман Петрович?

«Мерзляк-анестезиолог», — едва не брякнула я на автопилоте.

Тридцать лет стажа, эпидуралку ставит не просыпаясь. А наша ругань по поводу обогревателя в ординаторской стала привычной, как ссоры в иных семьях. Еще с тех времен, когда шутки про горячую молодую кровь и любовь, которая должна греть, были актуальны.

Я опомнилась.

— Прошу прощения?

Сил сообразить, какое отношение имеет Роман Петрович из моего прошлого к этому настоящему и откуда Андрей про него знает, не хватало.

Андрей не отвел взгляда. Сидел в кресле напротив, в застегнутом на все пуговицы парадном мундире. Внимательно смотрел на меня, готовый поймать на вранье.

— Роман Петрович, — медленно, разделяя каждое слово, повторил он. — Две недели назад, умирая в горячке, ты звала его. Ты ругалась с ним, интимно, по-свойски. Я тогда не придал этому значения. Мало ли кто мог привидеться в бреду.

Он подался вперед, упираясь локтями в колени, и сцепил пальцы так крепко, что побелели костяшки.

— Но потом мне на стол лег счет из аптеки на скальпели из цельной стали и шелковые нити. Сегодня я видел, как ты спасла Оболенцева — и губернский врач восхитился твоими знаниями.

Его голос упал до хриплого шепота.

— Ты набралась всего этого от Романа Петровича? Это же ему ты заказала инструменты в Петербурге, Анна?

И, пропади оно все пропадом, я понимала, что сейчас крутится у него в голове.

Измена — это унизительно и мерзко. Но это объяснимо. Это, в каком-то извращенном понимании, нормально — мало ли адюльтеров в свете?

Молодая жена, дурея от скуки, завела себе любовника. Такого же молодого врача — Пирогов вон в семнадцать лет диплом получил. Нахваталась от него всяких умных словечек и, возможно, даже методик. Ничего сверхъестественного.

Признать себя рогоносцем проще, чем признать, что тебя, взрослого умного мужчину, два года водила за нос девчонка вдвое младше.

Или, что еще хуже — признать, что она действительно умерла и на ее месте теперь… кто?

Молодой любовник жены по крайней мере не ломает картину мира. Блудницу — примерно наказать, любовника — пристрелить, можно жить дальше.

Вот только я не собиралась признаваться в несуществующем блуде.

Но и что ответить — понятия не имела.

Конец первой книги