Докторша. Тяжелый случай

Глава 3

Я медленно растянула губы в ледяной улыбке.

— Только посмей не послушаться. Я тогда сама встану и пойду спрашивать барина: дозволено ли мне спать на чистом, а не на пропитанном миазмами? Не соизволит ли он сам проинструктировать прислугу, как правильно стирать перины и подушки?

Я оперлась на подлокотники кресла, приподнимаясь. Пеньюар, в который я закуталась, но не завязала завязки, пополз с плеч.

— Вот голяком и пойду по всему дому, чтобы в полах не запутаться и не упасть.

Выпрямиться получилось. А что в таком виде… Во-первых, это не совсем мое тело. Во-вторых, кожа — она и есть кожа. Было бы странно предполагать, будто муж в его возрасте не видел голых женщин.

А может, и правда не видел, с местным-то воспитанием. При жене он точно не раздевался, да и ей только рубашку задирал. Хотя ее бы удар хватил, увидь она мужа в чем мать родила. Ох уж это мне воспитание приличных девочек! А потом принимай роды у пятнадцатилетки, уверенной, что детей зачать можно только ночью, а днем — ни за что.

Стоп. О приличных девочках потом.

— Да вы что, барыня! — Матрена позеленела. — Да вас же в желтый дом мигом упекут!

Так… А вот этого я не учла. Но что теперь делать, придется блефовать до последнего.

— Не мигом. До кабинета мужа дойти успею. Как ты думаешь, что скажет барин, узнав, что его оторвали от дел по простейшему хозяйственному вопросу? — Я шагнула вперед, надвигаясь на сиделку. Главное — не свалиться, а то вместо пафосного наезда получится пшик. — И что он скажет на то, что я разгуливаю по дому голышом? Что ты не уследила за умирающей барыней?

Голова снова закружилась, и перед глазами запрыгали темные пятна. Все же я удержалась на ногах.

— Не пущу! — Матрена растопырилась в двери, будто баба на той старой картине, преграждающая мужу путь в кабак. Только меня пытались оградить от расхаживания в непотребном виде.

— И долго ты так простоишь? — поинтересовалась я.

— Да уж дольше, чем вы, голубушка!

Я с улыбкой опустилась в кресло.

— А если так?

Повисло молчание. Судя по лицу, Матрена прикидывала варианты. Открыла рот, чтобы кликнуть кого-то себе на смену.

— Только попробуй, — негромко сказала я. — Только попробуй, и я разобью стекло и заверещу на всю улицу, что меня убивают. Соседи, конечно, потом узнают, что жена губернатора бредила в горячке, но скандал будет знатный.

Лицо Матрены вытянулось.

— Барыня…

— Вот то-то. Так что марш за свежей постелью. Из гостевой. И чтобы пахла лавандой, а не мышами.

Женщина открыла рот. Закрыла. Судорожно сглотнула.

— Где ж я вам такую перину…

— В гостевой, сказала же.

— Так там не такая! Там попроще!

Я вздохнула, демонстративно возводя глаза к потолку.

— Повторяю: мне плевать. Хочешь, вели слугам купить новую. Только быстро.

— Да где ж ее купишь такую! Из столицы везли!

— Тогда из гостевой, — повторила я тоном, каким беседовала со студентами на третьей пересдаче. — И форточку открой. Сейчас же. Чтобы проветрилось, пока будешь стелить.

Матрена ахнула.

— Да вас же продует!

— Меня любовь греет, — отмахнулась я.

Она, причитая, распахнула форточку.

Ледяной воздух ворвался в комнату, просквозил мокрое полотенце на голове, скользнул по плечам. Я поежилась.

— Ладно, не греет, — пробормотала я. — Давай сюда две теплые шали. Большие. И быстро, пока я в сосульку не превратилась.

Матрена кинулась в уборную. Вернулась, неся на ладони, точно драгоценность, две шали. Кашемировые, узорчатые, огромные — метра по два в длину и метр в ширину каждая. Мерлинские. По десять тысяч за штуку. Анна кичилась ими, будто павлин своим хвостом.

Первую я намотала на голову, укутав мокрые волосы. Выдует последние мозги — никакие деньги не помогут. Вторую расправила как одеяло, кутаясь до подбородка.

Так-то лучше.

— А теперь за постелью, — скомандовала я.

Матрена всплеснула руками и исчезла за дверью.

Я откинулась на спинку кресла. Как же приятно дышать свежим воздухом, а не спертым духом больничной палаты! Да и не так уж холодно, под шалью-то. Здоровая прохлада.

Матрена вернулась минут через десять — не одна. С ней была еще одна женщина, совсем молодая. В сером платье, белом фартуке и белом же чепце — по английской моде.

«Марго, — всплыло в голове. — „Марфа“ пахнет кислой капустой, такое имя не подходит горничной жены губернатора. Будет Марго».

Обе тащили перины, подушки, одеяла. Громоздкие узлы, которые еле пролезли в двери.

Женщины засуетились у постели. Матрена взялась за один край одеяла, Марфа — за другой. Встряхнули. Что-то взлетело, блеснуло в воздухе. Глухой стук о ковер. Матрена заозиралась.

Я увидела первой. Любопытство прибавило сил — я подхватилась с кресла и подняла с пола ланцет. Правда, обратно в кресло едва не свалилась.

Марфа замерла, глядя то на мое лицо, то на инструмент в моих руках. Оставлять нельзя. Отбирать — так как бы барыня блажить не начала, размахивая острым предметом. Жить-то хочется.

Я покрутила в руках ланцет. Увесистый. Ромбовидное лезвие, ручка из слоновой кости. Провела лезвием параллельно коже на предплечье, срезая волосок. Острый. Очень острый.

Ну и что мне с тобой делать?

Вскрывать вены себе я не позволю, другим — не стану. Оперировать таким… Нет, с головой у меня пока не все в порядке. Какие операции? Я больше не профессор. Я — молодая капризная жена губернатора. Кто мне даст оперировать? Кого? Зачем?

Да и вообще, для начала себя бы на ноги поставить.

Я взвесила ланцет на ладони.

Оставить себе как сувенир на память о том, как я чуть не сдохла? Спасибо, обойдусь.

Я протянула ланцет Матрене.

— Когда доктор придет — отдашь. Скажешь: барыня велела вернуть с благодарностью за старания. И добавь: предупреждение насчет кровопускания остается в силе. Если он еще раз приблизится ко мне с этой штукой, я засуну ее ему туда, откуда самостоятельно не извлечь.

— Барыня! — ахнула Матрена.

— Повтори.

Она повторила, краснея и запинаясь, но было очевидно — если и посмеет озвучить такое уважаемому доктору, то только ежесекундно предупреждая, мол, это не я, это барыня, что с нее взять, с болезной, бредит, бедная…

Впрочем, неважно. Мое дело — предупредить.

Я откинулась на спинку кресла.

Женщины вернулись к работе. Расстилали перины, взбивали подушки, разворачивали одеяла.

Я сидела в кресле, укутанная в шали, и наблюдала за процессом.

Кажется, жизнь налаживается.

Вот только пить хочется.

Горничная с сиделкой как раз закончили перестилать постель. Свежие простыни, взбитая перина и подушки, чистое одеяло. Облако, а не постель, так и манило нырнуть и отрубиться.

Но рано.

— Матрена, ступай на кухню и сделай мне питье, — приказала я.

— Чего изволите? Чая? Воды с шампанским или коньяком, как доктор велел?

— Еще шампанское переводить, — проворчала я. — Шампанское я на его похоронах выпью, из горла всю бутылку.

Сколько я ни пыталась напомнить себе, что Григорий Иванович не злодей, а действовал из лучших побуждений, это не помогало. Еще две тысячи лет назад было сказано: судите, мол, дерево по плодам. А плоды его учености — едва не погибшая роженица и мертвый ребенок. Хорошо, что я — я сама, а не прежняя Анна — никогда младенца не видела и в руках не держала. Можно заставить себя абстрагироваться. Не думать. О том, что сейчас у меня мог бы быть ребенок, которого не случилось в прежней жизни.

Не думать, я сказала!

— Мне нужно особое питье. Скажи кухарке, чтобы взяла два литра воды. Непременно кипяченой. Поняла?

— Да, барыня.

— Узнаю, что сырая — пришибу, — пригрозила я, не особо, впрочем, уверенная, что подействует. — Сырую воду от вареной я отличить в состоянии.

— Как прикажете, барыня.

Не нравилось мне это ее послушание. То по каждой мелочи готова была спорить, а то вдруг — «да» да «как прикажете». Неужто добровольное возвращение ланцета помогло? Вряд ли, учитывая все при этом сказанное.

Но у меня не было сил встать и сделать все самой.

— Значит, два литра кипяченой воды.

— Прошу прощения, барыня?

Тьфу ты, здесь же еще штофами и бутылками меряют.

— Возьми большой кувшин с синими цветами. Туда налей воды до горла. В воду четыре суповых ложки сахара. Чайная ложка соли. Сок лимона, если есть…

Я запнулась.

Лимон. Зимой. В провинции.

Память предшественницы услужливо подсунула картинку: гостиная, тусклый вечерний свет из окон — пора бы уже свечи зажечь. Дома вечерами сидели в потемках, сейчас можно не экономить. Андрей у камина. В дверях — Алексей Дмитриевич Корсаков, предводитель дворянства*. Вручает горничной маленькую корзинку, накрытую кружевной салфеткой, чтобы та тут же передала ее Андрею. Как полагается по этикету.

«Вот тебе подарок, Андрей Кириллович, чтоб жизнь одним медом не казалась», — смеется Алексей Дмитриевич.

Андрей откидывает салфетку. Я ахаю: лимоны, три штуки, желтые, будто солнышки.

— Откуда? — удивляется Андрей.

— Из моей оранжереи.

— Не боитесь, что вашего садовника сманят? — улыбаюсь я. — Он настоящее сокровище.

Когда это было? Дней за пять до родов?

Я тряхнула головой, возвращаясь в здесь и сейчас.

— Значит, сок из целого лимона. И две щепоти золы.

Сахар и соль восполнят уровень глюкозы и электролитов, лимонный сок послужит буфером, восстанавливающим кислотно-щелочной баланс, зола — тоже электролиты, не натрием единым. ВОЗ рекомендует в раствор для регидратации добавлять хлорид калия, но где ж я его тут возьму? Хоть карбонат пусть будет — поташ из древесной золы.

Пока я диктовала список, лицо Матрены вытягивалось. Зола ее добила.

— Барыня, воля ваша, но негоже так шутковать! Где это видано: ладно сахар с солью намешать, но зола! И лимон испортите. Андрей Кириллович прогневается.

— Андрею Кирилловичу жаль несчастного лимона для больной жены? — подняла бровь я.

На самом деле — конечно: дорогая диковинка, которую следовало бы смаковать по ломтику с чаем. Но жить-то хочется!

— Барыня, стыдно вам должно быть на супруга напраслину возводить! Барин и с прислугой щедр, а уж вас вовсе золотом усыпал! — возмутилась сиделка.

Горничная, услышав это, вытаращила глаза и сжалась в комок. Вспомнила, видно, как хозяйка отхлестала ее мокрым полотенцем по щекам, «чтобы не перечила». Однако у сиделки, которая должна была печься о моем здоровье даже против моей воли, явно было куда больше привилегий.

Да и не собиралась я никого лупить по мордасам.

— Раз барин щедр, значит, лимона не пожалеет. Ступай на кухню.

— Да добро бы выпили, так ведь выльете!

— Выпью.

Матрена уперла руки в бока.

— Барыня, воля ваша, но это в рот взять невозможно будет. И сладко, и солено, и кисло, да еще и зола.

Мне остро захотелось топнуть и завизжать, как это делала моя предшественница. По отношению к прислуге, конечно. Вести себя так с мужем было бы просто неприлично.

— В рот взять невозможно, — согласилась я. — Зато выжить возможно. Делай как я велю.

— Да как же так — соль в питье! Это ж не щи!

Я мысленно выругалась. Так. Командирский рявк — был. Шантаж — был. Истерика — не поможет, сиделка на то и сиделка, чтобы быть привычной к истерикам. Физическое воздействие — не наш метод, хоть руки и чешутся, да и сил нет. Какие у меня еще варианты?

— Матрена… — Я состроила скорбную мину. — Я слышала, доктор сказал — к утру помру.

— Да что вы… — не слишком уверенно запротестовала она.

— Муж за священником послал. И тебе жалко подать умирающей то, что она просит? — Я картинно вздохнула. — Ладно. Обойдусь. Раз мне сахара с лимоном жалеют. Буду являться к тебе с того света и упрекать…

Горничная снова охнула, закрыла рот ладонями и вытаращила глаза так, будто я прямо сейчас собиралась явиться бесплотным духом с претензиями. Матрена дрогнула.

— Сейчас кухарку попрошу, чтобы сделала, барыня.

— Повтори, сколько чего класть, — тут же потребовала я.

Конечно, она успела забыть за спором. Пришлось напомнить. С третьего раза воспроизвести рецепт получилось, и сиделка удалилась с облегченным вздохом.

Я проводила ее таким же и повернулась к горничной. Марфа съежилась под моим взглядом.

— Теперь ты.

— Чего изволите, барыня? — пискнула та.

— Принеси мне чистого полотна. Да не нового. Старых сорочек или простыней. Таких, чтобы застираны до мягкости.

— Как прикажете, милостивица.

Отлично, хоть кто-то не спорит.

— Еще ножницы. Разожги утюг и подготовь место для глажения.

— Как прикажете, — заученно повторила она.

— Ступай… Ах да.

Еще мне нужен будет антисептик.

— Ляпис в доме есть? Муж мой порезы после бритья чем прижигает?

— Что вы, барыня, у Степана руки золотые, ни разу я не видала, чтобы он барина, брея, порезал.

Значит, ляписа нет. Жаль.

— Ладно, тогда еще плошку меда принеси.

Она поклонилась и тут же исчезла. Я осталась одна — наконец-то. Жаль, ненадолго. Откинулась на спинку кресла. Тишина. Только дрова трещали в печи да за окном тарабанила капель. Я посмотрела туда. Яркое, уже не зимнее солнце. Сосульки свисают с крыши дровяного сарая.

Скоро Масленица. Анна очень переживала, что не сможет бывать на масленичных приемах. Танцевать на губернаторском балу. Злилась на себя, на мужа, на свою беременность. Хотела родить пораньше, а роды все не наступали…

Доживу до весны. Назло всем доживу. И до лета. И до осени. И вообще буду жить долго и счастливо. Из присущей мне вредности.

Скрипнула дверь. Я обернулась. Матрена вошла с подносом. Только вместо требуемого питья на подносе стояли глиняный кувшин, солонка, сахарница и блюдце с половинкой лимона.

— Это что? — подняла я бровь. — Набор юного кулинара?

О предводителе дворянства Светлоярской губернии можно прочесть в книге Светланы Томской «Не дергайся, граф! Снимаю!»: https://author.today/reader/557146