Докторша. Тяжелый случай

Глава 30

Проснулась я затемно, однако не так уж и рано. Судя по звукам, дом уже встал. Выбравшись из постели, я обнаружила на столе стопку бумажных листов.

В самом верху — смета от Тихона с примечанием «расклад примерный, возможна десятина туда-сюда». Надо отдать должное повару, он обсчитал не только вина, но и закупку продуктов.

Под ней — записка от Степана. «Барин изволили одобрить зеркала и новое обхождение с приходящей прислугой».

Отлично, одной заботой меньше.

В самом низу — список гостей и план рассадки за столом. Оба — с подписью Андрея. И еще один план рассадки — дубликат первого, но сделанный почерком Степана. Любопытно, барин приказал копию снять или сам камердинер сообразил, что она понадобится на кухне, потому что официантов за обедом формально будет контролировать Тихон. Не удивлюсь, если камердинер себе и третью копию оставил. Чтобы точно никто ничего не перепутал.

Я черканула ему записку с благодарностью, приложила к ней пятак. Отправила ее с Марфой и, после того, как та привела меня в порядок, достала выписки из бухгалтерии экономки.

Интересно, успею я до того, как губернатор уедет в присутствие? Или сегодня неприемный день и потому он будет работать из дома? Впрочем, торопиться я в любом случае не буду. Уедет в присутствие — отправлю мальчишку-посыльного. Ждать вечера не стоит, времени и так мало осталось.

Я придвинула счеты так, чтобы были под рукой, развернула записи экономки и защелкала костяшками.

В прошлом году только на вина потратили семьсот рублей. За один вечер гости выхлестали жалованье секретаря губернатора за два с половиной года. Если заменить импорт на российские вина, можно уложиться меньше чем в триста рублей, по тем ценам, что предоставил повар. Пожалуй, в предложении Тихона закупиться впрок есть свой резон.

Я добавила к его смете уже потраченное экономкой на свечи, ткани и прочее. Заложила удвоенную — учитывая сжатые сроки — сумму расходов на прислугу и музыкантов. Посчитала мелочи, которые, как всегда, вместе вылетают в копеечку. Добавила еще пятнадцать процентов на непредвиденные расходы, которые обязательно вылезут по закону зловредности.

Смета сходилась. С запасом, который как раз можно было пустить на вина.

Что ж, придется писать служебную записку о целесообразности закупки с обоснованием экономической эффективности и приложением сравнительного анализа цен поставщиков. В трех экземплярах, через канцелярию, с визой финансового отдела.

В смысле, письмо Андрею о предложении Тихона.

Над формулировками долго думать не пришлось — они уже вылетали на автомате, была бы клавиатура под пальцами, а не перо, управилась бы раза в три быстрее. Я отослала записку с Марфой — та передаст Степану, Степан отнесет барину. Внутренняя корреспонденция губернаторского дома, три инстанции на расстоянии в двадцать шагов. Хорошо хоть входящий номер не присваивают — хотя не удивлюсь, если и присваивают. Андрей — педант. По крайней мере таким его считала Анна. Мне-то это даже на руку, я сама — зануда, каких поискать.

Проводив Марфу взглядом, я придвинула к себе ежедневник. Что там у нас дальше? Приглашения на бал, которые рассылают минимум — минимум! — за две недели. Я безбожно опаздываю.

Два последние года все приглашения на балы печатали в типографии Ширяева. Плату за услуги типографии он выставлял такую, словно каждую карточку вручную расписывали сусальным золотом.

Память услужливо подкинула обрывок вчерашней застольной беседы. Елизавета Михайловна Арсеньева вещала про какую-то невиданную машину, которую на днях ждут в типографии… чьей? Ах да, обрусевшего немца Лерхена. «Станок размером с телегу, печатает за пятерых, рабочие крестятся».

Я задумчиво постучала кончиком пера по губам.

Ждут на днях. Значит, станка у Лерхена еще нет, и печатать мой заказ он будет на таком же допотопном ручном прессе, что и Ширяев. Только у Ширяева, который обслуживал губернаторский дом последние два года, матрицы с нашим гербом и вензелями уже вырезаны и лежат на полке. А Лерхену придется резать клише с нуля. Это время, которого у меня нет.

Значит, идем к Ширяеву. Коней на переправе не меняют.

Вот только платить за амортизацию уже готовых клише, как за изготовление новых, я не собиралась.

Я пододвинула к себе чистый лист бумаги.

'Милостивый государь Иван Петрович.

Препровождаю вам тексты пригласительных билетов к предстоящему масленичному балу в доме губернатора. Поскольку клише с нашим гербом и вензелями благополучно хранятся в вашей мастерской еще с рождественских празднеств, я полагаю излишним утруждать вас расчетами за их повторное изготовление.

Уверена, что ваше давнее и плодотворное сотрудничество с нашим домом позволит вам определить справедливую цену за сию работу — полагаю, не менее чем на четверть скромнее прошлогодней.

Сроки в этот раз весьма стеснительны — три дня. Ежели столь поспешное исполнение заказа доставит вашей уважаемой типографии малейшее неудобство, прошу вас не обременять себя ответом. Не получив его до вечера, я буду вынуждена передать списки господину Лерхену, чья новая машина, как говорят в свете, способна творить чудеса скорости и которому, несомненно, будет лестно послужить губернаторскому дому.

С совершенным почтением,

А. Дубровская'.

Я перечитала текст, мстительно улыбнулась и присыпала его песком.

Никаких грубостей, исключительно забота о «неудобствах» почтенного купца. Вот только ни один нормальный коммерсант не отдаст статусный, имиджевый заказ конкуренту с новейшим оборудованием. Он проглотит эту изысканно упакованную пилюлю, будет скрипеть зубами, лично потеть над прессом ночами, но отпечатает все в срок и в лучшем виде. А заодно популярно объяснит нашей экономке, что благодарности от него за этот заказ ей больше не видать.

Я подсушила записку, запечатала и уже потянулась к колокольчику, чтобы позвать Марфу.

Дверь в спальню распахнулась, резко, так что ручка глухо влетела в стену.

Я замерла с колокольчиком в руке.

На пороге стоял Андрей. В расстегнутом домашнем сюртуке. С посеревшим — как бывает перед самым обмороком — лицом. В руках — листы моей записки по винам.

Что в ровных столбиках цифр могло довести губернатора, повидавшего многое, до предобморочного состояния?

Медленно, чересчур аккуратно Андрей закрыл за собой дверь и задвинул задвижку. Несмазанное железо проскрипело оглушительно громко.

По спине пробежал холодок. Мои пальцы разжались, колокольчик с тихим звоном опустился на сукно стола. Муж, запирающий дверь с таким выражением лица, — не к добру. Совсем не к добру.

Андрей шагнул к столу. Положил передо мной мои расчеты. Край листа смялся, будто его скомкали в пальцах. Наверху размашистым, злым почерком было написано: «Утверждаю», а ниже: «Изыскать средства на закупку российских вин впрок на три года».

Кажется, это не обморок. Кажется, Андрей взбешен — не тем «горячим» гневом, от которого взлетает давление у человека и лопаются барабанные перепонки у окружающих. А тем ледяным, жутким гневом, от которого сам человек белеет, и окружающие вспоминают молитвы.

И смотрел он на меня так, будто я была внезапно ожившим препаратом из кунсткамеры, которому немедленно нужно загнать осиновый кол в сердце.

— Блестяще, Анна, — сухо и бесцветно произнес он. — Просто блестяще.

Я вцепилась в колокольчик — единственный более-менее тяжелый предмет, оказавшийся под рукой. Глупо. Но дотянуться до мраморной чернильницы я не успею.

Он оперся костяшками на край стола.

— Я почти убедил себя, что твои рассуждения об анатомии и электролитах — случайность. Инстинкт самосохранения вытащил из твоего мозга те знания, которые ты успела услышать из наших разговоров. — Он невесело хмыкнул. — Точнее, из моих монологов. Животный страх творит чудеса. Но это…

Он кивнул на листы бумаги.

— Это холодный, безупречный расчет. И дело даже не в экономии, а в том, как ты ее прикрыла. Воля государя. Патриотизм. Политическая комбинация, которая не позволит ни одной собаке в губернии упрекнуть меня в скупости.

Он наклонился ближе. Я вжалась в спинку кресла.

— Это уровень мысли опытного, циничного государственного сановника, Анна. А не девятнадцатилетней девчонки.

Я молчала, не зная, что ответить. Сказать правду и расписаться в сумасшествии? Соврать? Что? Сказать, что я тайком читала его газеты в кабинете? Господи, что за чушь лезет в голову, когда над тобой нависает здоровенный и явно взбешенный мужчина!

— Андрей… — начала я.

— Замолчи, — отрезал он, не повышая голоса. — Просто ответь мне на один вопрос. Один.

Я замолчала. Он тоже помолчал.

— Ты хочешь, чтобы я поверил, будто этот изощренный, холодный ум спал два года? Пока я искал в тебе хоть каплю понимания. Пока просил тебя хотя бы заглянуть в хозяйственные книги — ты все это время обладала разумом, способным переиграть весь уездный свет. И ты просто наблюдала за мной из-за маски капризной, пустой идиотки?

Его голос дрогнул, всего на долю секунды, но в этой дрожи было столько сконцентрированной боли, что я сама едва не зажмурилась.

— Зачем, Анна? — прошептал он. — Тебе настолько нравилось смотреть, как я мучаюсь? Или тебе было просто… скучно?

И почему-то впервые после пробуждения здесь мне не захотелось врать.

— А ты когда-нибудь умирал?

Он дернул щекой. Я не дала ему ответить.

— Ты сказал: «Такие, как ты, не меняются». Но ты хоть раз умирал? Не «был близок к смерти» и не «думал, что умираю» — а умирал. По-настоящему. Когда холод ползет по телу и ты знаешь, что не тепло, а жизнь каплей за каплей утекает из тебя, но уже ничего не сделать, даже ресниц не поднять. Когда ты уже не можешь вдохнуть и легкие горят огнем, но разум еще жив, и он четко сознает, что последний вдох уже состоялся и больше не будет ни одного. Что последний удар сердца уже тоже был. А потом не остается ничего. Только слепящий свет, и ты летишь к этому свету и знаешь, что впереди лишь надежда на Его милосердие.

Лицо Андрея застыло.

— Он оказался милосердным. — Я по-прежнему говорила правду и ничего, кроме правды. — Не знаю, за какие заслуги. Он вернул меня сюда.

Я подняла взгляд на мужа.

— Та девочка, на которой ты женился, честно пыталась быть тебе хорошей женой — но не знала как. У нее для этого не было ни сил, ни ума, ни умений… — Я горько усмехнулась. — Все, что она знала о семейной жизни, — наставление матери перед самой свадьбой о том, что у мужчин есть гадкие причуды, которые следует терпеть ради рождения детей.

Он задохнулся. По шее разлилась краска. Отшатнулся к окну, тяжело оперся на подоконник.

— Господи…

Шепот был едва различим, но я услышала. Молодец, Анна. Сообщить мужчине, что два года он ложился с женщиной, которая каждый раз терпела его, стиснув зубы. Да проще сразу с размаха ниже пояса вмазать.

А ведь он не насильник. Наверное, он даже честно старался. Сдерживался, был осторожен с молодой женой, насколько я — я нынешняя — могла об этом судить по ее воспоминаниям. Может быть, ждал, когда она оттает.

Может быть, у него даже и получилось бы. С той, которая любила бы его. Которая таяла бы от поцелуев и доверяла.

А не с той, которая считала его нудным стариком. Не с той, кому маменька объяснила перед свадьбой, что супружеская постель — мерзость, которую следует терпеть. И девочка послушно терпела, не зная, что может быть по-другому.

И он терпел. Женился — кажется, все-таки по любви, раз выбрал бесприданницу, а не барышню, чьи семейные связи упрочили бы его карьеру. Неважно, что полюбил он что-то, чего в этой девочке никогда не было или было так глубоко, что ни ему, ни ей жизни не хватило бы докопаться. Привез в свой дом, окружил всем, что мог дать. Чтобы получить зевоту, когда хотел поговорить о том, что казалось ему действительно важным. Слезы, когда нужна была помощь. И терпение, когда хотел близости.

Я смотрела на его окаменевшую спину и думала, каково возвращаться со службы в дом, где жена — красивая мебель. Знать, что выбрал ее сам и винить некого, кроме себя. Пока смерть не разлучит нас.

Он в самом деле хотел этого ребенка. Их ребенка. Но ребенка не стало.

Два неправильно сросшихся перелома.

Девочке уже не помочь. А мужчине…

Я невесело усмехнулась про себя. Классический сюжет дамского романа: появиться из ниоткуда, отогреть израненную мужскую душу любовью и зажить долго и счастливо. Вот только за этим точно не ко мне. Свои лимиты на душевные спасения и попытки выстроить отношения я исчерпала еще там, в прошлой жизни.

Я давно предпочла работу. Да, она может вынести мозг почище любого мужа, довести до инфаркта, сожрать все силы и время… но по крайней мере работа никогда не разобьет тебе сердце. И уж точно не скажет: «Ты такая умная, что я тебя боюсь».

Однако здесь работы по специальности у меня нет. Зато есть губернатор, с которым мы намертво связаны правилом «пока смерть не разлучит нас».

Что ж, если плата за новую жизнь и молодое тело — необходимость подавать патроны человеку, который тащит на себе целую губернию, значит, будем подавать патроны. В конце концов, быть полезной функцией не так сложно.

— Господь оказался милосердным. Он дал мне силы и разум. Я не обещаю быть хорошей женой, да ты и не поверишь, но штабной офицер из меня может выйти приличный.

Он развернулся.

— У тебя изменился почерк. — Кажется, он обрадовался возможности сменить тему.

— Я не одержимая — спроси отца Павла. Я просто повзрослела. Разом.

«Почему не раньше?» — читалось у него на лице.

Он шагнул к столу. Зачем-то взял смету со своей резолюцией, вернул обратно, прогладил пальцами смятый край. Дошел до двери и, уже отодвинув задвижку, сказал:

— Штабных офицеров не бывает приличных, Анна. Бывают никчемные и незаменимые.

Дверь закрылась.

Через пару минут на самом пределе слуха донеслось:

— Степан, коньяку.

С утра пораньше. Впрочем, я бы тоже не отказалась.