Докторша. Тяжелый случай

Глава 33

Андрей не сказал ничего. То ли подмахнул не глядя — во что мне слабо верилось после всего, — то ли решил не задавать вопросов, на которые не хочет получить ответ.

А может, вообще мысленно перевел меня из категории «жена» в категорию «нечисть неуточненная, святых таинств не боится, лучше не трогать». Наверное, он предпочел бы меня вовсе не видеть, как и я его.

Однако видеться приходилось. С тех пор, как я вышла к обеду после болезни, нужно было выходить к нему и дальше, день за днем. Губернаторский дом — проходной двор, за обедом постоянно кто-то чужой. Демонстративное игнорирование трапезы обсудят во всех гостиных, и никакой поддержки предводителя дворянства не хватит, чтобы заглушить сплетни за спиной.

Наверное, эти светские условности сейчас работали на меня. На людях мы оба должны были вести себя безупречно. Андрей — радушный хозяин дома, я — милая и приветливая хозяйка, благодарная за внимание гостей. Вежливые улыбки, разговоры о погоде, блинах, последнем номере столичного литературного журнала и приближающемся Великом посте.

И никого не касается, что взгляд мужа, обращенный на меня, иногда задерживается на секунду дольше, чем требует вежливость. Будто он никак не может понять, кто сидит на противоположной стороне стола. Я уже всерьез начинала размышлять, не уехать ли после бала в свою деревеньку наводить порядок. Принимать роды у деревенских баб, улучшая демографическую ситуацию в Сосновке и опосредованно — в Российской Империи, и не думать ни о губернаторском бюджете, ни о самом губернаторе.

Впрочем, сразу после бала все равно не получится. Тащиться больше полутора тысяч верст по весенней распутице — задача для сильных духом или для слабоумных. До мая, пока не просохнут дороги, можно даже не мечтать: карета сядет по ступицы на первой же версте за городом. Так что придется мне пережить и бал, и Великий пост, и ответные визиты, и Андрея за обедом. В конце концов, полчаса в день можно и попритворяться примерными супругами. Невелика плата за то, что он не лезет в мои дела.

Степан доложил мне, когда привезли зеркала. Мы прошли по залам вместе, прикидывая, какое где поставить, чтобы удвоить свет. Все это время меня не покидало ощущение, будто я работаю с хорошей операционной сестрой: знает, что тебе нужно, прежде, чем попросишь.

— Дворецкий дворянского клуба людей приводил, — сообщил он. — Я не стал вас беспокоить, сам на всех посмотрел. Кривых-косых-золотушных нет, которые чешутся — тоже. Фраки тоже у всех проверил, чистые, без пятен. Жилеты белые, перчатки имеются.

— Степан Прохорович, вам цены нет! — вырвалось у меня.

Мне бы в голову не пришло проверить спецодежду приходящей прислуги. Несмотря на то, что я привыкла, что такие вещи должен обеспечивать работодатель. Просто упустила из виду за тысячей других мелочей.

— Рад стараться, Анна Викторовна. Можете быть покойны, никто глаз господ своим видом не оскорбит. И работают справно.

— Справно? — переспросила я. — Вы всех их знаете?

— Почти всех, — кивнул он. — Город-то у нас маленький. Одни и те же люди днем в лавках приказчиками али в чайной половыми, а вечером в сезон балов — официантами да лакеями подрабатывают.

— Понятно. — Я не удержалась от любопытства. — Скажите, Степан Прохорович, в прошлый раз через кого людей нанимали?

Он помолчал, явно взвешивая, не лучше ли уйти от ответа.

— Серафима Карповна с буфетчиком из ресторации договаривалась, — сказал наконец камердинер.

Я кивнула, давая понять, что приняла к сведению.

— В этот раз как расплачиваться будем? Наличными… в смысле, серебром, сразу как бал закончится?

— Сразу, Анна Викторовна, — сказал Степан. — Я записку с обоснованием суммы подготовил. Изволите ознакомиться или немедля Андрею Кирилловичу отнести, чтобы он мне деньги выдал?

— Покажи.

Степан вручил мне аккуратно сложенный лист.

Те же люди, если верить словам камердинера. В том же количестве. Но запросили почти на треть дешевле, чем в прошлом году. Вряд ли предводитель дворянства каждому лично посоветовал не наглеть. И сумма точно изменилась не потому, что в этом году внезапно создался переизбыток предложения на рынке квалифицированной рабочей силы.

— Думаю, барин будет доволен, Степан Прохорович, — сказала я, возвращая ему смету.

Камердинер поклонился.

Вернувшись к себе, я записала сумму в ежедневник. Подумав, взялась за колокольчик.

— Марфа, пригласи Серафиму Карповну.

Экономка явилась быстро. Спокойная, собранная, в безупречно белом фартуке — как всегда.

— Присаживайтесь, Серафима Карповна, — кивнула я на стул. — Разговор может затянуться.

— Благодарю, Анна Викторовна, но не годится мне при барыне сидеть.

— Как вам будет угодно, — пожала я плечами. Помолчала, подбирая слова. — Серафима Карповна, я тут обнаружила интересную вещь. Ширяев, вместо того чтобы запросить доплату за срочность, без звука согласился скинуть четверть со своей цены в сравнении с прошлым годом.

Она и бровью не повела.

— Заказ от губернаторского дома — честь для любого купца. Конечно, Ширяев стремился вам угодить.

— Однако если он скинул четверть, то какая же у него прибыль на самом деле? — настаивала я. — Ни один купец себе в убыток работать не станет.

Серафима Карповна тонко улыбнулась.

— Иной раз можно и в убыток себе сработать, чтобы добрая слава по городу пошла, дескать, сам губернаторский дом заказы дает. Думаю, Ширяев так и поступил. Здесь недополучил — в другом месте свое возьмет.

Я вернула ей улыбку.

— Видимо, Ширяев не только сам захотел работать себе в убыток, но странным образом убедил нанятую на время бала прислугу запросить на треть меньше, чем в прошлый раз.

Лицо экономки застыло.

— Вероятно, в прошлый раз разницу положил себе в карман ушлый буфетчик из ресторации? — продолжала я.

— Не могу знать, Анна Викторовна.

— А должны бы знать, — заметила я. — Я понимаю, каждый свою выгоду блюдет. Ширяев, буфетчик. Прохоров, который свечи нам поставляет, тоже не благотворитель, ему семью кормить.

Когда я посылала Марфу за пряжей, я велела ей найти на улице какого-нибудь мальчишку и под любым предлогом попросить его купить в лавке Прохорова фунт свечей, не говоря, из какого дома его послали. Хорошо, пусть за наличные он продает со скидкой, но не может же наценка за оплату по счету в конце месяца быть больше скидки за опт?

— Однако если на каждом балу с нас сверху кто четверть, а кто и треть имеет, а таких балов три в году, то это больше трети губернаторского жалования. — Я покачала головой. — Андрей Кириллович жалованье из казны получает, не с собственных золотых приисков. Нехорошо.

Руки, сложенные поверх передника, сжались.

— Простите, барыня. Недоглядела, — склонила голову экономка. — Купцы и верно распустились, привыкли, что их не проверяют.

Быстро соображает.

— Я намерена написать купцам и спросить, какие цены они могут нам дать, если мы будем закупать дрова сразу на сезон, как и свечи, с учетом необходимого для бала. Да и остальное… На рынок Тихон сам каждое утро ходит, чтобы свежим господ кормить, однако муку и крупы мы пудами покупаем. На черную кухню, опять же, продукты нужны.

И работа экономки сведется к работе кладовщика. Я была готова к тому, что она уволится прямо сейчас — и на балу мне придется светить синяками под глазами, а потом обучать и контролировать новую. Но Серафима Карповна сказала:

— С вашего позволения, барыня, я бы сама им написала. Подберу тех, кто и цен задирать не будет, и в муку опилок не подсыплет или в чай копорки.

Умная женщина. Ушла от губернаторши после проверки счетов — это конец репутации. А так благодарности, пусть куда более скромные, все равно останутся. Плюс жилье, плюс стол, плюс положение. И она знает, где в самом деле незаменима. Роспотребнадзора здесь нет, и сертификаций тоже. Знать, кто из купцов не станет фальсифицировать продукты или продавать дешевку под видом дорогого, действительно важно.

Жажда справедливости требовала ее выгнать. Но жажда справедливости не станет вести дом так, чтобы содержимое каждого сундука сходилось с учетными книгами тютелька в тютельку.

— Буду вам признательна, Серафима Карповна, — сказала я. — Составьте мне список, и посмотрим вместе. Пора бы купцам понять, что губернаторский дом — клиент выгодный, однако деньги хозяйка считать умеет.

— Слушаюсь, Анна Викторовна.

— И если кто-то из купцов одумается и решит цены снизить, можно оставить среди наших поставщиков. Я не намерена все менять исключительно ради перемен.

Я помолчала, прежде чем добавить:

— Я рассчитываю, что в этом году мы сэкономим не меньше, чем переплатили в прошлом.

Поймет намек?

— В первый день Великого поста представлю вам список и цены. — Она посмотрела мне прямо в глаза. — Не сомневайтесь, я свое дело знаю. И свое место тоже.

Вот теперь она точно все поняла.

— Не сомневаюсь, — кивнула я. — Поэтому и разговариваю с вами, а не с Андреем Кирилловичем.

Она молча поклонилась.

— Еще одно. Нам на бал понадобятся судомойки.

— Всегда нашими девками обходились, — осторожно заметила экономка.

— Не в этот раз. Наши девки могут заразу на еду и на посуду посадить. — я снова повторила лекцию про вирусы и скрытое носительство. — В этот раз придется нанимать. Узнай, за сколько судомойки из ресторации согласятся подработать.

По крайней мере посетители ресторана на расстройство желудка не жаловались.

— Думаю, вам не стоит беспокоить себя ценами, Анна Викторовна, — помедлив, ответила экономка. — Я сама с ними расплачусь. Как я уже раньше говорила, за честь служить губернаторскому делу можно и себе в убыток сработать.

Я кивнула, отпуская ее. Умная женщина.

Мадам Дюваль тоже была умной женщиной. Когда она явилась на последнюю примерку с готовыми утренними платьями и переделанным вечерним, счет оказался на удивление скромным.

Домашние платья сели хорошо. Застежка спереди, новый корсет, который скорее поддерживал, чем утягивал, — все, как я просила. Наконец-то я смогу одеваться сама.

С бальным платьем оказалось сложнее. По указке Дюваль Марфа затянула на мне корсет. Не до обморока, однако так, что вдох ощущался роскошью. Портниха накинула поверх него нижнюю юбку — подол и воланы были прошиты шнуром, чтобы выглядело пышнее. Следом еще одну.

— Сколько их всего? — не выдержала я, когда на мои бедра легла третья юбка.

— Пять, — заявила Дюваль тоном «доктор сказал в морг — значит в морг».

Я мысленно застонала. Ладно. Только один вечер. Таскать на себе эту сбрую постоянно меня никто не заставит.

Наконец Дюваль опустила платье мне на плечи, повозилась с застежкой и отступила.

— Прошу вас, мадам.

Я обернулась к зеркалу и замерла.

Синий шелк лежал по фигуре так, будто был на мне выращен. Лиловый газ окутывал плечи невесомой дымкой — ключицы угадывались, но не торчали. Декольте, обрамленное драпировкой, выглядело не вызывающим, однако и в монашку меня не превращало. Молодая женщина, знающая, что подчеркнет ее красоту, но не готовая выпрыгивать из платья ради мужских взглядов. Газовые складки сразу под декольте создавали мягкий объем — после болезни собственного мне решительно не хватало, но Дюваль обошла это так изящно, что разве только другая портниха заметила бы подвох.

От лифа книзу платье расходилось плавным колоколом. Поверх прежнего синего шелка легла газовая юбка с тремя воланами — каждый следующий чуть шире предыдущего, как расходящиеся круги на воде. Лиловое на синем давало странный, глубокий оттенок, будто смотришь на зимние сумерки сквозь чуть подмерзшее стекло.

Тяжело. Но до чего же красиво!

— Повернитесь, мадам, — велела Дюваль.

Я повернулась. Юбка качнулась с секундным запозданием, воланы плавно проследовали за движением. Хорошо.

— Танцевать сможете? — деловито уточнила портниха. — Или немного распустить лиф?

Я вдохнула как можно глубже. Еще и еще раз. Голова не закружилась.

— Полонез — смогу, вальс — скорее всего. Мазурку — нет, но мазурку я сейчас не выдержу и без корсета.

— Понимаю вас, мадам. — Она улыбнулась. — Пусть на этом балу другие скачут, чтобы их заметили, а вы можете себе позволить быть томной и загадочной.

Она помогла мне раздеться. Пока ее помощницы под присмотром складывали платья, чтобы убрать остатки наметки и прислать мне завтра готовые, я взялась за спицы.

— Вы позволите, мадам? — Дюваль склонилась, разглядывая паутинку. — Тонкая работа. Вы где-то раздобыли образчик шетландского кружева? Оно начинает входить в моду в Европе.

— Это не шетланд. — Я расправила край, показывая рисунок. — В прошлом году муж знакомой привез ей из-под Оренбурга дивную кружевную шаль. Я запомнила узор и сейчас пытаюсь воспроизвести.

— Видимо, правду говорят, что вы предпочитаете отечественное, — кивнула Дюваль с таким значительным видом, будто мы обсуждали что-то куда серьезнее пухового кружева на спицах. — В самом деле, в высшем свете это приветствуется.

Значит, уже начали судачить, что губернатор заменил французское на российское, потому что государь велел. Теперь будут говорить, что его жена вяжет подражание не заморскому кружеву, но нашей, отечественной паутинке.

Что ж, пусть говорят.