Докторша. Тяжелый случай

Глава 19

Я перевернула страницу. Вынула засушенную веточку лаванды. Экономка перекладывала ими учетные книги, чтобы не пахли бумажной пылью, а заодно — чтобы насекомые не заводились. Анна для этого держала в шкатулке с бумагой для писем саше с вербеной.

По-хорошему, надо бы начинать со снятия остатков, а уж потом сверять их с записями. Но инвентаризация — дело утомительное. Сама я ворочать мешки, раскрывать сундуки и перекладывать вещи долго не выдержу. Приказать кому-нибудь — так весь дом лежит. Поэтому пока придется разгребать бумаги.

Надушенные или нет, книги были хороши. Столбцы чисел выстроены как солдаты на параде. Учтено все. Куплено свечей восковых — для гостиных и кабинета Андрея — столько-то. Израсходовано. Остаток. Свечей стеариновых — для остальной хозяйской половины и барской кухни — столько-то. Свечей сальных для черных и хозяйственных помещений — столько-то. Масло лампадное: без божьего благословения никак. Все пудами. Дрова — кубическими саженями.

От чисел захватывало дух: да только на свечи и отопление в месяц в этом доме уходило удвоенное жалование Тихона! Или пара коров.

Пожалуй, больше никогда не буду жаловаться на счета за квартиру. Я хмыкнула. В самом деле, вряд ли мне еще когда-нибудь придется оплачивать коммунальные услуги. Так что и жаловаться не на что.

Я потерла виски и вернулась к записям.

Масло коровье свежее столовое — господам. Масло коровье для прислуги — в два раза дешевле. Надо будет завтра посмотреть и понюхать, что там. Ломать с разгона социальные нормы я не собиралась, но и кормить людей недоброкачественной едой тоже не позволю. Масло постное. Подсолнечное — господам, конопляное — слугам. Чай… Я моргнула, увидев цену. Потерла глаза. Нет, не показалось. Фунт чая в двадцать раз дороже фунта говядины. Кофе дешевле чая примерно на четверть.

Отличный способ разорить мужа — начать хлестать кофе литрами, как я привыкла во время дежурств. Достанет окончательно — возьму на вооружение.

Я перелистывала страницу за страницей. Разборчивый почерк без помарок. Суммы сходились — копейка в копейку.

И именно это мне не нравилось.

Люди — живые люди — ошибаются. Даже когда баланс подбивает программа, не всегда он сходится сразу, любой бухгалтер подтвердит. Здесь писали от руки. Считали на счетах. И не в метрической системе. Пуды, фунты, золотники, ведра, штофы, четверти. И — ни одной ошибки? Ни одной записи на полях — «проверить» или «пересчитать»?

Или Серафима Карповна — педант с ОКР и гений бухучета в одном лице, или эта книга предназначена именно для проверки господами. Как история болезни, специально отобранная для эксперта из страховой компании.

Закуплено холстин для хозяйственных нужд…

Число вылетело из памяти прежде, чем я посмотрела на следующую строчку. Я прочитала еще раз — с тем же результатом.

Похоже, на сегодня надо заканчивать. Голова просто перестала работать, и пытаться заставить ее включиться — занятие заведомо провальное. У любого инструмента есть предел прочности, у мозга тем более.

Я решительно захлопнула книгу и взялась за колокольчик.

Поморщилась: уставшим нервам негромкий звон показался сиреной. Стала ждать. Ожидание затягивалось. На всякий случай я отсчитала минуту — и позвонила снова. Только положив колокольчик, сообразила: а ждать-то некого. И горничная, и сиделка в девичьей на карантине. Экономка явно ко мне не помчится, раз успела доложить барину, что ее оскорбили.

Что ж, если гора не идет к Магомету… Я глубоко вздохнула, собираясь с силами, чтобы встать из кресла, дотащиться до кабинета экономки и приволочь ее к себе. Уже оперлась на подлокотники, когда услышала шаги за дверью.

— Звонили, Анна Викторовна?

Серафима Карповна вошла в мою спальню. Подчеркнуто прямая спина, на лице — образцово-доброжелательное выражение.

Она нажаловалась барину на выкрутасы барыни. Барин помчался устраивать выволочку, но почему-то в этот раз дом не сотряс ор очередного семейного скандала. Барин удалился от барыни задумчив, однако коньяка, как в прошлый раз, не потребовал.

Фокус не удался. Но тыкать экономку в это носом не стоит. По крайней мере пока я не разобралась, насколько она честна. Да и смысла особого нет: эта дама умеет держать лицо.

— Да, звонила.

Ее взгляд скользнул по раскрытым тетрадям.

— Вам нужна помощь? Или я могу забрать книги? Вам бы отдохнуть, Анна Викторовна, день тяжелый был, а вы только-только встали после болезни.

— Непременно нужно отдохнуть, — согласилась я. — Помогите мне раздеться.

Я поднялась из кресла и повернулась спиной к экономке. Серафима Карповна расстегивала крючки неторопливо, и было их, кажется, бессчетное множество. Оставшись в одной сорочке, я облегченно вздохнула: словно доспехи сняли. В каком-то смысле так оно и было: весь день я протаскала на себе килограммов пять. Только на одно платье ушло не меньше шести метров плотной, тяжелой шерсти. Плюс шерстяная же нижняя юбка, тоже довольно увесистая. Не так много для здоровой, не так мало для выздоравливающей.

Экономка унесла платья в уборную. Пока она ходила, я скинула сорочку и натянула ночнушку.

— Помочь вам расчесать волосы? — спросила Серафима Карповна.

— Я сама, спасибо.

Хорошо, что волосы весь день были в косе, а коса под чепцом. Должны прочесаться относительно легко.

— Тогда я могу быть свободна?

— Да, конечно, — кивнула я.

Она потянулась к бумагам на столе, и я добавила:

— Учетные книги оставьте. И завтра принесите мне, пожалуйста, книгу закупок к прошлогоднему масленичному балу. Такое мероприятие ведь требует отдельного учета?

Пауза показалась мне чуть более длинной, чем должна бы.

— Разумеется, Анна Викторовна. Конечно, подготовка такого масштабного события требует отдельного учета.

— Вот и славно. Доброй ночи, Серафима Карповна.

Надеюсь, это не прозвучало издевательством.

Утро началось с яркого солнечного света прямо в глаз. Обычно прислуга вечером закрывала шторы, но вчера мне прислуживала экономка. И, похоже, действовала она в режиме итальянской забастовки: выполнять ровно то, что велено. Про шторы я ей не сказала, и она, разумеется, «не вспомнила». Ничего. Под солнышко просыпаться веселее — я позволила себе несколько минут просто полежать- потянуться, щурясь от света, как довольный кот.

Пока не встанешь — так вроде и здорова. Я выбралась из кровати. Именно что «вроде». Хотя лучше, чем вчера. Вот и зеркало подтвердило: несмотря на томно-романтическую бледность, играть зомби без грима меня уже не возьмут. И живот уже, пожалуй, можно не перевязывать.

Я поежилась: дров вечером тоже никто не подкинул, и в спальне было свежо. Интересно, вода в умывальнике выстыла до состояния «бодрит» или уже подойдет для начинающего моржа?

Пока я морально готовилась проснуться окончательно и бесповоротно, по ногам пробежал сквозняк.

— Прощенья прошу, барыня. — Марфа умудрилась поклониться, балансируя здоровенным кувшином, от которого шел пар.

А вот ее характерно зеленый цвет лица сомнений в здоровье, то есть болезни, не оставлял.

— Я вчера велела всей дворне оставаться у себя, — сказала я.

— Так я при вас, милостивица. — Она выразительно оглядела комнату. Раскрытые шторы, подостывшая печь. — Кто ж о вас позаботится, если не я? Матрена еще лежит пластом, бедолага.

Наверное, взгляд, которым я ее одарила, со стороны выглядел так же, как тот, которым она изучала комнату. Быстрый профессиональный осмотр.

— Мутит еще?

— Нет. Только… — Она осеклась.

— Только слабость, — закончила я за нее. В самом деле, негоже прислуге признаваться барыне, что ноги не держат.

— Прощенья прошу, милостивица. Не извольте беспокоиться, свою работу я всю сделаю.

— Сделаешь ты, — вздохнула я. — До ведра так и бегаешь каждые пять минут?

— Что вы, прошло все.

Не врет, скорее всего. Не осмелилась бы она второй раз опозориться перед барыней.

Я поколебалась. С одной стороны, заставлять больного человека работать — неправильно. С другой — опять звать экономку, чтобы она платье подала?

— Значит, так. Жить пока будешь у меня в будуаре, чтобы заразу туда-сюда не таскать. Заходишь ко мне — моешь руки, потом делаешь все, зачем пришла. Полы сегодня можешь не натирать и вообще не прибираться.

— Да что вы, как можно, милостивица?

— За пару дней грязью не зарасту. И если голова закружится или что еще, сразу иди и ложись.

Она посмотрела на меня так, словно ей сообщили, что земля круглая и люди с той стороны каким-то нелепым образом не улетают в небо.

— Как прикажете, барыня.

— Я серьезно. Еще не хватало, чтобы ты свалилась, чего-нибудь разбила или сама убилась. Хорони тебя потом.

Она кивнула, но лицо просветлело. Такой аргумент был понятен.

— А теперь иди мой руки и поможешь мне привести себя в порядок, — велела я, чувствуя себя рабовладелицей.

Хотя в каком-то смысле так оно и было.

Расчесывая мне волосы, Марфа попросила:

— Барыня, воскресенье сегодня, дозвольте к обедне сходить, причаститься.

Голос ее звучал так, будто она заранее знала — откажут. Так оно и было обычно. «Ты мне тут нужна, в другой раз» — а другого раза не наступало.

И, честно говоря, сегодня мне тоже не хотелось ее отпускать. Да, основной путь передачи кишечных вирусов — фекально-оральный. Но примерно у пятой части пациентов вирусы находят и в слюне, и хоть основным путем передачи такой путь не считается, но и исключать его нельзя. Одна лжица на всех прихожан.

Через два дня полгорода блюет и… гм.

Но говорить это вслух — сочтут святотатством. Где это видано — из церкви болезнь принести!

— Я бы и за вас помолилась, — робко добавила Марфа. — Да и за то, что сама сегодня на ногах. Вчера думала — помру, а сегодня прямо воскресла. И не я одна. Не иначе, Господь смилостивился.

— Не похоже, что ты твердо на ногах стоишь, — осторожно заметила я.

— Так я не одна пойду, барыня! И девки наши, и мужики, помогут уж, ежели что!

Час от часу не легче!

— И много вас в церковь сегодня хочет сходить причаститься?

— Почитай, все, кто на ногах. Серафима Карповна сказала, не возражает, но я-то при вас, я у вас должна спросить. Дозвольте, барыня.

— В церковь сегодня никто не пойдет, — отчеканила я. — Я запрещаю.

Марфа молчала.

— Подумай сама. Вчера вы все пластом лежали. Сегодня в церковь по сугробам пойдете. Хорошо, одного поднимут, так второй тут же свалится. Служба воскресная долгая. Не будете же вы все это время друг дружку подпирать.

— А причастие? — спросила она.

— Я напишу отцу Павлу. Пусть пришлет кого-нибудь причастить всех желающих.

Только надо подумать, как осторожно намекнуть, что лжицу все же надо обработать, прежде чем из дома выносить.

— Больных причащают на дому, думаю, он не откажет.

Марфа ойкнула:

— Так это совсем к помирающим — на дому причащать.

— Причастить можно любого, кто до храма дойти не может, не только умирающего. Не веришь мне — спроси батюшку, когда придет.

Она едва заметно выдохнула.

А я, наоборот, вздохнула. Потому что оставалась еще мужская половина, которой я в принципе не могу приказывать. И с этим надо что-то делать.

Я дождалась, пока горничная заколет мне косу гулькой и наденет чепец, и велела:

— Погоди немного.

Перебралась за стол. Первая записка — отцу Павлу. Короткая. «Благодарю за последнее ваше посещение моего дома, прошу помолиться о здравии моем и домочадцев. Осмелюсь просить ваше преподобие прислать кого-нибудь причастить желающих, потому что дворня моя слегла. Все крещеные, смертельной опасности нет, исповедоваться способны. Пожертвование прилагаю».

Но чтобы ее передать, придется писать мужу. Протоиерей кафедрального собора — очень важная шишка. Дворне обратиться непосредственно к нему — все равно что с ноги войти в кабинет к губернатору. Да и наверняка не ходят они в кафедральный собор, где слишком много господ. Предпочитают какую церквушку попроще, благо их в каждом квартале.

«Андрей Кириллович, прислуга после вчерашней болезни еще слаба. Прошу вас передать записку и пожертвование отцу Павлу. Я попросила прислать к нам священника причастить тех, кто не в силах выстоять службу».

И, наконец, Степану. Мои распоряжения для него — пустой звук. Но, как выяснилось, к голосу разума он прислушаться способен. И он грамотен — научился, когда Андрей взял его к себе. Негоже, мол, такому человеку служить и быть неграмотным.

«Степан Прохорович, людям после болезни тяжело будет выстоять службу. Если кто из наших упадет в храме — сами знаете, что скажут: то ли барин прислугу заморил, то ли неладное в доме. Подумайте, стоит ли так рисковать добрым именем Андрея Кирилловича. Записку отцу Павлу с просьбой прислать кого-нибудь причастить домашних я уже написала».

Потребовав у Марфы кошелек, я завернула в бумагу пять серебряных рублей. Объяснила, какая записка кому, и велела передать Степану. Сама она к барину не сунется. Лишь бы не перепутала, что кому.

Марфа не перепутала, потому что через пять минут она вернулась с двумя записками и моими пятью рублями в бумажке.

«Я сам передам пожертвование от нашего дома», — писал Андрей.

Между строк читалось «не позорь меня».

Почерк во второй записке был — курица лапой. Однако я смогла разобрать.

«Анна Викторовна, будьте покойны. Записку Его Превосходительству передам. Людей предупрежу. Степан».