Докторша. Тяжелый случай

Глава 12

Проснулась я от кошачьей драки во дворе. Вчера, переползая в постель, я не вспомнила про форточку — а даже если бы вспомнила, едва ли бы добралась до нее. К утру воздух в спальне стал бодрящим — пожалуй, чересчур бодрящим, но это куда лучше, чем жара и духота. Тем более что печь гудела вовсю. Похоже, кто-то подбрасывал ночью дров, чтобы все не выстудить.

— Чего желаете, барыня? — раздалось рядом.

Я повернула голову. Матрена с явным трудом вылезала из кресла.

— Ты что, тут всю ночь так и проспала? — удивилась я.

— Мое дело, барыня, при вас быть неотлучно и ухаживать, если вам чего захочется, хоть днем, хоть ночью.

А заодно спорить по каждому пустяку потому, что ты знаешь, как лучше.

— Закрой пока форточку. Пришли ко мне Марфу с водой для умывания, а сама иди в людскую и поспи по-человечески.

Трудовой инспекции на них нет. Где это видано — заставлять работника спать в кресле при графике без выходных?

— Негоже мне, барыня. А ну как помрете, а я в это время спать буду?

— Спасибо тебе, добрая женщина! Думаешь, мне легче будет помирать, если ты вокруг меня хлопотать будешь? Марш в людскую, тебе говорят!

— Барин рассердится.

— А иначе рассержусь я!

Матрена задумчиво посмотрела на меня. Поклонилась, прежде чем удалиться. Видимо, вспомнила, как барин вчера, выйдя, первым делом потребовал коньяка, и решила не рисковать. Неужели думать начала?

Так, а теперь утренний осмотр пациента. То есть меня. Жара нет, озноба — тоже. От этого мерзкого ощущения, когда пропотевшая постель липнет к телу, как согревшийся компресс, я тоже избавлена. Проспала всю ночь как младенец. Для организма, восстанавливающегося после сепсиса, — праздник, достойный шампанского. Но поскольку любой алкоголь для меня сейчас все равно что пинок в печень, лучше воздержусь.

Пульс… я нащупала артерию на шее. Взглядом нашла секундную стрелку на напольных часах. Для точности — полный круг. Пульс учащен, что объяснимо, но не несется как бешеный, и ритм сохранен.

Прогноз условно-благоприятный. И плевать, что за подобную формулировку в студенческой истории болезни я бы сразу срезала минимум полбалла. Мне сейчас — можно. Потому что некоторые (не будем тыкать ланцетом) вообще обещали, что я до утра не доживу.

Надеюсь, гробовщика еще не позвали, а то конфуз выйдет.

Ладно, потехе — час, а делу — время. Следующий пункт программы — утренняя гимнастика. Потому что неподвижность убивает даже здоровых. А меня она прикончит быстрее, чем Григорий Иванович успеет сказать «я же предупреждал». Тромбоз глубоких вен в ближайшей перспективе, застойная пневмония в чуть более отдаленной, и до пролежней я, пожалуй, и не доживу.

Поэтому стопы на себя, от себя, покрутить. Еще раз. Колени — согнуть-разогнуть. Бедра — сжать. Ягодицы — точнее то, что осталось от них после девяти дней в постели, — напрячь. Повторить. Теперь руки: так же, от кистей кверху. Дыхательная гимнастика: глубокий вдох животом на четыре счета. Легкие возмутились, я раскашлялась. Да уж, вовремя спохватилась. Значит, повторить. И еще.

Теперь проверим самочувствие еще раз. Голова — не кружится. Перед глазами вид четкий и ясный. Тошноты — нет.

Рискну: «велосипед». Кровь в ногах надо разогнать, потому что тромб, если оторвется и улетит в легочную артерию, убьет вернее, чем рояль, свалившийся прямо на голову. От того хотя бы увернуться можно, если своевременно заметишь. Если тромб уже сидит в вене, я его сейчас строну, но не шевелиться значит позволить ему расти и дальше. Из двух зол я выбираю активное. Да и прессу будет полезно, после беременности-то.

Пресс мой оптимизм разделять не собирался. Движение — даже не с полной амплитудой, даже осторожное, отозвалось болью от пупка до таза. Мышцы, растянутые несколько месяцев, пережившие роды, а потом сепсис, имели полное право возмущаться. Однако потерпят. Я же терплю.

Скрипнула дверь. Я не остановилась: хотя бы десяток повторов осилить, и на середине подхода лучше его резко не прерывать, это вам любой физиотерапевт скажет.

Правда, физиотерапевт вряд ли имел бы в виду ситуацию, когда пациентка крутит воображаемые педали, медленно, будто выставив нагрузку велотренажера до максимума, на следующий день после соборования. Да еще и одетая только в ночную сорочку.

— Господи Иисусе…

Я аккуратно опустила ноги. Дыхания не хватало, и пульс помчался как угорелый. Ничего, со временем восстановим. Посмотрела на Марфу, на кувшин в ее дрожащих руках.

— Лежачие чахнут. Это медицинский факт.

Она высвободила руку и перекрестилась.

— А потому помоги-ка мне подняться и пойдем умываться. Потом поможешь причесаться.

Вскоре я восседала в кровати чистая, причесанная, облаченная в чепец и пеньюар поверх свежего белья. Восседала, обложившись подушками, потому что лежать после умывания и причесывания казалось преступлением. Хотя организм считал по-другому. Это злило, но злость — это адреналин, а адреналин — учащение пульса, повышение давления, перераспределение кровотока. Словом, совершенно бесполезный расход ресурсов. Поэтому вдох, выдох, и вместо того, чтобы злиться, начинаем думать.

Андрей честен. Болезненно честен, я бы сказала. Два дня у меня есть. Два дня на то, чтобы не ухудшиться. Про улучшение пока думаем осторожно.

Из лекарств — ртутное слабительное, «чтобы организм очистился», лауданум в качестве успокоительного и кровопускание.

Значит, при отсутствии этиотропного лечения остается только поддерживающая терапия. А если не злоупотреблять латынью, усложняя элементарные вещи: работаем с тем, что есть — и что обычно очень сильно недооценивают, полагаясь на волшебные таблеточки. Режим дня. Питание. Восполнение водно-электролитного баланса.

Вчера я начала этим заниматься, сегодня пора перевести это на нормальный уровень. Чтобы второй день подряд золу не пить. Есть же и адекватные источники калия, в конце концов; просто вчера у меня не было времени и возможности объяснить все как следует. Кстати, где там моя живительная гадость?

Пока Марфа по моей просьбе переливала остатки питья в стакан, до меня донесся приглушенный грохот и разгневанный бас.

— А сегодня с утра чего Тихон Савельевич буянит? — поинтересовалась я.

— Молочница скисшие сливки принесла.

Скисшие сливки — это почти сметана. И Тихон явно знает, что с ней делать: блины, оладьи, соусы, в конце концов. Однако он предпочел разораться.

Ну что ж. Придется перенаправлять энергию Тихона Савельевича в мирное русло.

— Позови его ко мне.

Марфа уставилась на меня так, будто я попросила привести медведя.

— Барыня, так он…

— Позови. Ко мне. Тихона Савельевича, — повторила я.

— Хорошо, барыня.

— И, раз ты пойдешь в сторону кухни, зайди на черную и скажи Федоре, что мне нужен самовар. Чтобы его немедля принесли в мои покои.

— Барыня, так он дымить будет!

— Пусть принесут вскипяченный и заглушенный. Я не желаю в следующий раз гадать, подадут ли мне кипяченую воду, как я требую, или Федора опять решит, что лучше меня знает.

Повар ждать себя не заставил. Поклонился в дверях. Низкий, коренастый, с лицом, испорченным оспой, он походил на кого угодно, но не на талантливого кулинара. Разве что руки со следами ожогов и шрамами от порезов выдавали его профессию.

Тихон выпрямился у порога с таким видом, будто его вызвали на эшафот и он надеется умереть с достоинством. За время беременности барыня изрядно помотала ему нервы требованиями бланманже из клубники в январе или маринованной серны под пикантным соусом посреди ночи.

— Тихон Савельевич, проходите.

Он упрямо поджал губы. Поклонился.

— С вашего позволения, я тут постою, Анна Викторовна. Чего изволите?

— Вчера я попросила, чтобы мне приготовили бульон.

Он едва заметно нахмурился. Судя по всему соображал, как бы вежливо сформулировать, что ему никто мою просьбу не передал. Я не оставила ему возможности начать оправдываться.

— Андрей Кириллович решил не беспокоить вас и послал за бульоном в ресторацию.

Тихон дернул подбородком. Такой вариант ему тоже не понравился.

— Бульон был хорош, однако вы можете лучше.

— Благодарю. — Он поклонился, однако на лице его было написано: «Раньше ты так не считала».

— Если вдруг моему супругу, губернатору, доведется принимать у себя государя императора, обед — единственное, по поводу чего он будет абсолютно спокоен.

Мне не пришлось кривить душой, когда я это говорила. На месте Анны я бы всерьез забеспокоилась по поводу фигуры, с такой-то едой. Впрочем, Андрей как-то умудрялся не толстеть.

С другой стороны: никаких чипсов, никаких перекусов между делом, про пивасик вечером и говорить не стоит. Плюс ежедневная верховая езда, плюс фехтование «для сохранения осанки» и гимнастика, «чтобы разогнать кровь». Все просто и очевидно — если подумать.

Тихон моргнул.

— Благодарю вас, Анна Викторовна, — осторожно произнес он.

Все еще ждал подвоха.

— Тихон Савельевич, вы наверняка знаете, что я тяжело болела.

— Я рад видеть вас в относительно добром здравии.

— Вы правы, относительном. Григорий Иванович предрекал мне умереть к сегодняшнему утру. Я намерена жить, ему назло. — Я заговорщически улыбнулась. — Думаю, вы меня в этом понимаете.

Он кивнул. «Назло» — это он понимал, еще как.

— Больше того, я намерена выздороветь. И выздороветь мне надо к Масленице, чтобы губернаторский бал прошел как подобает. Это меньшее, чем я могу отплатить моему мужу за заботу обо мне во время болезни.

Отплатить мне ему, конечно, хотелось за наш последний разговор хотя бы, но уж точно не балом. Ладно, будем считать, что это не вранье, а корректировка отчетности.

— Прошу прощения, Анна Викторовна, я не понимаю…

— … при чем здесь вы? При том, что главное мое лекарство сейчас — это еда. И оно исключительно в ваших руках.

— Едой часто пренебрегают, — произнес он с видом человека, которого наконец-то оценили по достоинству. — А ведь пища, приготовленная со вкусом из хороших и свежих припасов и употребляемая своевременно в умеренном количестве, укрепляет силы и успокаивает мысли и чувства. Смело можно сказать: она служит первым условием к приобретению здоровья.

Наверняка это была цитата. Кого-то из кулинарных авторитетов. Но эта цитата оказалась очень кстати.

— Вы совершенно правы, Тихон Савельевич. Однако беда в том, что мой желудок сейчас — как печь, которую десять дней не топили в морозы. Если сразу бросить толстое полено — угаснет, а то и печь растрескается. Нужно начинать с малого. Сначала щепки. Потом, когда разгорится, можно подкладывать дрова покрупнее.

Он чуть наклонил голову.

— Правильно ли я вас понимаю: что-нибудь легкое, не сильно обременяющее желудок?

— Именно так. Нежирное, теплое. Без жареной корочки и без пряностей.

— Пряности придают блюду изысканность, — осторожно возразил он.

— Я уверена, вы сможете справиться и без них. Что касается состава блюд: мне нужно мясо. Каши дают энергию, но мясо, яйца, творог, птица и рыба — то, что позволяет телу восстанавливать себя.

На его лице появилось выражение человека, которому подкинули сложную — но интереснейшую! — задачку.

— Правильно ли я вас понял? Птица, телятина, речная рыба — судак или щука? Осетр слишком жирен, как я полагаю.

— Совершенно правильно, — обрадовалась я. — На гарнир крайне желателен печеный картофель. Из питья — крепкие компоты из кураги или яблок.

Надо же мне восстанавливать калий, не заставляя себя пить настой золы.

— Еще был бы неплох капустный рассол.

— Рассол, Анна Викторовна? Один из прежних моих господ любил его с похмелья.

— У меня не похмелье, но принцип тот же. Дать телу вещества, которые оно потеряло, борясь — в случае вашего прежнего хозяина — с ядами, которые образуются от чрезмерной выпивки. В моем — из-за болезни. И еще, мне понадобится особое питье.

Я коротко пересказала ему рецепт раствора с электролитами. Повар спорить не стал. Наверное, потому, что в этом варианте золы не было.

— Будет сделано, Анна Викторовна. Какие еще у вас пожелания?

— Больше никаких.

Он помолчал, прикидывая что-то в уме.

— Тогда я бы предложил так. Через полчаса подать вам яичницу в чашках…

— Я просила без жареного, — напомнила я.

— Яичница в чашках готовится следующим образом: отбить яйца в кастрюлю, добавить немного сливок…

— Молока.

— Да, вы правы. Взбивать на плите венчиком, пока не начнет густеть. Переложить в сотейник, поставить в горячую печку, пока не поднимется. Заколеровать верх горячей лопаткой… впрочем, если желаете, без этого можно обойтись.

— Обойдемся, — подтвердила я.

— Далее бульон, как вы и желаете, в течение всего дня. Жир я сниму и приготовлю белые сухари. Не сдобные.

Я кивнула.

— К обеду суп-пюре из кур, протертый. Раки фаршированные, или экревис фарси.

— Рецепт?

— Раки, нафаршированные смоленской крупой. Поданные под белым соусом. В соус масло… — Он осекся. — Прошу прощения, Анна Викторовна, я увлекся. Вы просили нежирные. Тогда раки о натюрель.

— Они могут быть тяжеловаты.

— Кнели паровые из щуки. И картофель по-английски — истолченный с молоком. Обычно готовят вареный, но, раз вы просите, сделаю печеный.

— Так еще вкуснее, спасибо.

Он расплылся в улыбке и продолжил:

— Между обедом и ужином — суфле из творогу. На ужин — кнели куриные паровые и осмелюсь предложить бланманже миндальное.

— Тихон Савельевич, вы неподражаемы. Полагаюсь на вас полностью.

Он словно бы стал выше ростом.

— Благодарю вас, Анна Викторовна.

— Вы справитесь с отдельным столом для меня?

— О, не беспокойтесь. Ваш супруг не будет возражать, если я подам ему то же самое. Разница будет лишь в соусах и пряностях.

— Но именно они и меняют весь вкус.

— Вы понимаете. Я могу приниматься за работу?

— Конечно, идите.

Он замешкался у двери. Вынул из рук маячившей в проходе Марфы тяжелый самовар, огляделся.

— У окна, — подсказала я.

Марфа подхватила откуда-то табурет — видимо, принесла заранее, сбегав несколько раз туда-сюда, — поставила, где я указала. Тихон водрузил на него самовар и удалился.

Марфа проводила его ошалелым взглядом.

— Вы его заколдовали, барыня? Вместо того, чтобы ругаться, что в дверях маячу, помог.

— Я просто попросила его сделать то, что у него лучше всего получается, — улыбнулась я.

Марфа покачала головой, явно не в силах переварить эту мысль.

Остаток дня прошел размеренно и скучно. Еда, питье, сон. Сон — настоящий, крепкий, без бреда и жара. Организм хотел жить и, получив необходимый покой и пищу, вцепился в эту жизнь как мог.

Вечером, когда я снова делала упражнения — через усталость и проглатывая мат, — Марфа уже не крестилась. Только отворачивалась с видом человека, решившего не замечать странностей.

Ну и ладно.

Двое суток — это много, если все делать правильно. И я собиралась все сделать правильно.