Доведи демона. Вспомни демона

23. Корабль ангелов

Космос. Корабль Озаренных

Первое, что я поняла, открыв глаза, — это то, что белый цвет может быть агрессивным.

Не просто яркий, не просто чистый — агрессивный, наступающий, заполняющий всё пространство так, что хочется зажмуриться и спрятаться. Стены белые, пол белый, потолок белый. Даже воздух казался выбеленным, словно его пропустили через какой-то стерилизатор. Я лежала на мягком полу, который был таким же безупречно белым, и пыталась сообразить, где нахожусь.

Голова раскалывалась. Внутри меня наконец-то воцарилась тишина — арвы перестали спорить, что само по себе было подозрительным.

Я приподнялась на локтях, огляделась и поняла, что нахожусь в чём-то вроде небольшой камеры. Три стены сплошные, четвёртая — прозрачная, словно стекло, только идеально чистое, без единого пятнышка. За ней виднелось что-то ещё белое. Конечно.

— Где я? — пробормотала я вслух, зная, что арвы слышат.

Никто не ответил.

Я попыталась встать, но тут заметила браслеты на запястьях. Тонкие, железные, холодные. Вместо гравировки по ним переливалась тьма — живая, текучая, словно кто-то заточил туда кусочек ночи. Я уставилась на них, не понимая, что это, но уже чувствуя, что ничего хорошего они не несут.

Внутри раздался смешок Махаори. Ее голос был полон издёвки, как всегда.

— Ха, антимагия? Простая антимагия? Да они спятили. Не дрейфь, выплывем.

— Мах, заткнись, — тихо отозвалась Арва, и в её голосе слышалась усталость. — Тут трагедия намечается.

Я провела пальцами по браслетам, пытаясь их снять, но они сидели плотно, словно впаялись в кожу. Магия внутри меня шевельнулась, попыталась выйти наружу, но тут же столкнулась с невидимой стеной и откатилась обратно, словно испуганная собака. Антимагия. Значит, так.

Я вдохнула глубоко, пытаясь унять головную боль, и тут увидела его.

За прозрачной стеной сидел Вегейр.

Верховный маг Атала. Мой учитель. Человек, которого я знала столько, сколько жила на свете, который учил меня заклинаниям, который терпеливо объяснял, как правильно сращивать кости, и смеялся над моими неудачными попытками вызвать огонь. Старичок с добрым взглядом и мягким голосом.

Он сидел в белом кресле, таком же стерильном, как всё остальное, сложив руки на коленях, и смотрел на меня спокойно. Совершивший что-то непоправимое, сделавший полный круг.

Я замерла.

— Сотолли, ты? — выдохнула я, и голос мой дрожал. — Как же так?

Вегейр вздохнул, словно ему было жаль меня. Словно я была глупой девчонкой, которая не понимает очевидных вещей.

— Ты должна понять меня, Акинель, — сказал он, и голос его был таким же мягким, каким я его помнила. — То, что ты носишь в себе, слишком опасно. Я говорил тебе уже, что нужно что-то с этим делать. Говорил, что ты можешь погрести под собой Килору. Я увёз тебя. С планеты.

Я моргнула. Потом ещё раз. Потом рассмеялась — коротко, резко, словно кто-то ударил меня в живот.

— О, ты у нас, значит, благородный спаситель.

Вегейр наклонил голову, словно это был вполне разумный вопрос.

— А кто, если не я? — отозвался он спокойно. — Ты превращаешься в что-то иное, Аки. Ты — уже не ты. Уже не та девчонка, которая говорила о заклинаниях и была одержима целительством. Ты привела нечестивых демонов на Килору, ты… вместила в себя их древо, ты…

Он замолчал, словно подбирая слова.

Внутри взорвался голос Махаори.

— Вот урод.

— Заткнись, — напомнила ему Саиндар.

— Не могу, он меня бесит.

Я не слушала их. Я смотрела на Вегейра, на его лицо, которое всегда казалось мне добрым, и пыталась найти в нём хоть что-то знакомое. Но не находила. Передо мной сидел незнакомец, одетый в знакомую оболочку.

Звоночки были. Конечно, были. Его взгляды, его слова. Его предостережения, которые я принимала за заботу. И, конечно, недоверие к Дейрану. Тотальное недоверие. В груди кольнуло. Дейр. Слишком хорошо я чувствовала, что он тут, за мной. Он вообще всегда за мной, даже если во мне четыре арвы, да будь их хоть пятьдесят!

Я медленно села на пол, скрестив ноги, и посмотрела на него спокойно. Внутри всё горело, кричало, требовало ответов, но снаружи я была холодной, словно лёд.

— И чего ты пришёл, оправдывать своё существование? — спросила я ровно, глядя ему прямо в глаза. — То, что связался с ангелами, вместо демонов? Иди, мой чистый учитель, иди. Это твоя дорога.

Вегейр нахмурился, и в его глазах мелькнуло что-то — раздражение? Обида?

— Ты не понимаешь? — спросил он, и голос его дрогнул.

Я подняла руку, показывая ему браслеты, и усмехнулась.

— Ты выбрал.

Два слова. Всего два. Но в них было всё — предательство, боль, разочарование. И прощание. Вегейр вскочил с кресла, и его лицо исказилось. Впервые за всё время я увидела, как он теряет контроль. Он начал орать, и голос его эхом разносился по белой комнате:

— Думаешь, мне это нравится⁈ Но я должен! В тебе — чудовище! Ты — чудовище! А мы сейчас направляемся на Аиск… где тебя казнят! Прекратят круговорот.

Я замерла.

— Они планируют перезапуск цикла, — мрачно отозвалась внутри Саиндар. — И ты им нужна для чего-то, боюсь даже предположить, для чего. И если это будет казнь, то медленная и страшная.

— Нужно выбираться.

— Если мы сейчас сделаем это, даже пусть нам хватит сил, мы в космосе. А нам нельзя умирать, — вмешалась Картика. — Придется подождать до Аиска.

— Рискованно.

— Единственно возможный выход.

Я с ними согласилась.

Аиск. Значит, Озаренные на Аиске, я была права. Поворот, однако. Ну, что делать, теперь и Аиск. Меня почему-то совершенно не пугали новости. Я смотрела на все это с тихим отупением и немым восторгом. У нас очень сильный, очень серьезный враг. Я — в плену. Меня везут явно не на праздник.

Ну что ж, раз я — чудовище, значит, чудовище.

Я посмотрела на Вегейра, и на моём лице появилась улыбка. Медленная, широкая, такая, что он отшатнулся, словно я ударила его.

— Чистота, стерильность. Ангелы, — проговорила я тихо, и в моём голосе звучало что-то такое, что заставило его побледнеть. — Знаешь, сотолли, я всегда думала, что чистота — это хорошо. Что стерильность — это правильно. Я же целитель, мне положено любить порядок, белые халаты и отсутствие грязи.

Я наклонила голову, глядя на него с любопытством, словно изучая редкий образец под микроскопом.

— Но знаешь, что я поняла? Чистота — это смерть. Стерильность — это пустота. Там, где всё слишком чисто, не остаётся места для жизни. А жизнь — она грязная, сотолли. Она пахнет потом, кровью и иногда дерьмом. Она шумная, хаотичная, несовершенная. И я выбираю её. А ты выбрал это.

Я махнула рукой, показывая на белые стены, на его белое кресло, на всё это стерильное совершенство.

— Надеюсь, тебе здесь комфортно. Надеюсь, ангелы тебя похвалят за то, что ты привёз им монстра. Надеюсь, ты будешь спать спокойно, зная, что предал того, кто считал тебя семьёй. Или это не ангелы? Они тебе не показывали, кто они? Кто они на самом деле?

Удар достиг цели. Маг открыл рот, хотел что-то сказать, но я усмехнулась еще более хищно.

— Вот и увидим, кто из нас чудовище.

Он постоял ещё немного, потом развернулся и ушёл. Я слышала его шаги, удаляющиеся по коридору, и когда тишина наконец воцарилась, Махаори тихо сказала:

— Всё, крошка. Теперь мы за дело. Рыдать некогда.

— Дура, ей больно. Оставь ее хоть на пять минут. Все замолчали.

Я не ответила. В моей голове все правда замолчали.

А я… просто лежала в белой клетке и смотрела в потолок, чувствуя, как внутри меня поднимается что-то тёмное, древнее и очень, очень злое. Аиск? Казнь? Посмотрим.

Ревар откинулся в кресле, глядя на застывшее изображение на экране.

Запись закончилась несколько минут назад, но он всё ещё смотрел на последний кадр — на девушку, лежащую на полу белой камеры, повернувшуюся спиной к прозрачной стене.

Архонт Озарённых привык принимать решения быстро и без колебаний.

Сомнения были роскошью, которую он не мог себе позволить. Но сейчас что-то скрипело внутри, словно механизм, в который попала песчинка.

Он снова запустил запись, замедлив её на моменте, когда Акинель улыбнулась. Та самая улыбка, от которой Вегейр отшатнулся. Ревар всматривался в её лицо, пытаясь разглядеть чудовище, о котором ему говорили. Бесчувственную тварь, стёршую с лица Вселенной целый орден. Монстра, вместившего в себя древо демонов.

Но он видел только женщину.

Разбитую. Преданную. Слишком молодую, чтобы нести на себе такую тяжесть.

Ревар провёл рукой по лицу, чувствуя, как накатывает усталость. Он пересматривал эту запись третий раз подряд, и каждый раз приходил к одному и тому же выводу, который не вписывался в картину, нарисованную ему атмо.

Вегейр предал её.

Это было очевидно даже ребёнку. Старик пришёл оправдываться, искать понимания, но Акинель не дала ему этого. Она отрезала его двумя словами — «ты выбрал» — и в этих словах было столько боли, что Ревар почувствовал её даже через холодный экран.

Он встал, прошёлся по помещению. Тут, на корабле, все было так, как и нужно ангелам. Чистота. Порядок. Совершенство. Именно это Озарённые несли в мир. Но сейчас эта чистота казалась ему какой-то неправильной.

«Чистота — это смерть. Стерильность — это пустота».

Слова Акинель застряли у него в голове, словно заноза. Он пытался вытащить их, но они сидели глубоко, цеплялись за что-то внутри, что он предпочитал не трогать. Ревар вернулся к экрану, снова запустил запись. На этот раз он внимательно слушал не слова, а интонации. Акинель говорила спокойно, даже когда язвила.

Атмо говорили ему, что она опасна. Что в ней живёт нечто древнее, тёмное, неконтролируемое. Но они не показали ему этого. Боже, да даже смерть Торуса стала какой-то странной карикатурой. В ней жила сила.

Женщина, которая сидела в камере и смотрела на своего учителя так, словно видела его насквозь. Которая выбрала грязную, хаотичную жизнь вместо стерильного совершенства. Которая не умоляла, не плакала, не кричала — просто отвернулась и легла на пол.

Архонт сжал кулаки.

Атмо хотели её использовать в каких-то своих целях. Но он все больше становился свидетелем того, что делают они… И теперь вот увидел эту, вторую сторону. И застыл. Да, она сильна. Слишком сильна. Магия, которую зафиксировали сканеры, когда её привезли на корабль, зашкаливала за все разумные пределы. Внутри неё находилось что-то, чего не должно существовать — арвы.

Ревар снова посмотрел на экран. Акинель лежала неподвижно, но он видел, как её пальцы слегка сжимаются. Она не спала. Она думала.

И это пугало его больше всего.

Потому что он не знал, о чём она думает. Не знал, что планирует. Не знал, что произойдёт, когда они доставят её на Аиск и поведут на эшафот. Атмо говорили, что она монстр.

Ревар выключил запись и опустился в кресло. Не понимал, что происходит.

Он посмотрел на расписание. До прибытия на Аиск оставалось пять дней.