Если бы не моя малышка

13

Место нашего водителя, Сальваторе, пустует, но передняя гостиная залита мягким пурпурным светом — его дают крошечные лампочки, встроенные вдоль потолка автобуса. Я сворачиваю за угол и, к своему изумлению, вижу там Холлорана, развалившегося в кожаном кресле. Он откладывает книгу, которую читал.

— Рано вернулась, — голос низкий, бархатный, будто он не говорил целую вечность. — Всё в порядке?

Ох, Боже. Эти слова. Это беспокойство обо мне. Всё, я пропала.

— Угу, — киваю я. — А ты что тут делаешь?

Его лицо наполовину скрыто в тени, и я не могу понять, он хмурится или улыбается. — Что ты имеешь в виду?

— Обычно ты сидишь у себя в спальне.

— Вечный обитатель автобусных закоулков.

— Это твои слова, не мои.

Он усмехается, выпрямляясь.

— Я не часто бываю на больших тусовках… да и на маленьких, если честно, тоже.

Я двигаюсь медленно, будто стараюсь не спугнуть дикое животное, и прислоняюсь к столику прямо напротив него. Его взгляд оказывается ровно на уровне подола моей крошечной джинсовой юбки.

— Дай угадаю, ты любишь уйти по-ирландски?

— Это как «уйти по- английски»?

Уголки моих губ подрагивают. Наверное, американское выражение.

— Это когда уходишь с вечеринки, не попрощавшись ни с кем.

— А-а, — мягко говорит он. — Думаю, меня изначально трудно будет найти на вечеринке.

— Значит, когда все вернутся, ты снова спрячешься в своей берлоге Бэтмена? Что ты вообще там делаешь ночами?

— Зависит от того, о котором часе речь.

Мои глаза расширяются, и он тихо смеётся.

— Это ужасная шутка. Читаю, пишу музыку… Не знаю, пытаюсь и безуспешно стараюсь выспаться.

Повисает тишина, которую нарушает лишь свист проезжающих машин и гул фиолетовых светодиодов. В воздухе пахнет свежим чаем — я замечаю чашку с паром слева от него.

— А где все?

— Сальваторе сегодня отдыхает — выезжаем только завтра днём. Остальные, думаю, где-то гуляют. Думал, ты тоже.

Я не борюсь с желанием вскрикнуть от восторга, что он обо мне подумал. Я не пятнадцатилетняя. И я не собираюсь говорить ему, что имела в виду не группу, а фанаток из гримёрки. Только теперь до меня доходит, что, возможно, он просто вежливо намекал, чтобы я ушла. Я бледнею.

— О! Извини. Могу вернуться в казино. — Я направляюсь к дверям.

— Нет, — он быстро садится. — Я не это имел в виду. Останься, если хочешь. — Он помахивает книгой. — Не буду тебе мешать.

Я прищуриваюсь, пытаясь рассмотреть обложку. — Гомер?

— Знаешь его?

Я качаю головой.

— Древнегреческий поэт. Написал Одиссею.

Как и думала — начитанный.

— Я знала, ты тайком профессор античности.

— Эй, — мягко укоряет он. — Не издевайся. Просто легче читать то, что уже много раз читал. В дороге мозги отключаются после пары городов.

— Так ты всегда сидишь и читаешь? Никогда не выходишь с группой?

— Если могу избежать — избегаю.

— Они же вроде твои друзья?

Холлоран проводит длинными пальцами по подбородку.

— Скорее коллеги. Кроме Конора — он как брат, от которого никак не избавлюсь. Остальные… хорошие ребята, знаю их годами, но нет, друзьями я их не назову.

— У тебя… — я ищу слова. — Есть друзья?

Это определённо не те слова, и мне хочется стукнуть себя его же книгой.

Но он лишь чуть улыбается. — В Ирландии, да. Мой лучший друг вот-вот станет отцом. Через месяц.

— О, Холлоран… Ты ведь пропустишь рождение из-за тура?

— Том, пожалуйста, — морщится он. — Никто в моей жизни не зовёт меня Холлораном. Но да, пропущу рождение крестника. Отстой, правда?

Сердце сжимается от жалости.

— Ты скучаешь по дому?

— До боли, — тихо отвечает он. — А ты?

В тот миг я мысленно переношусь в Черри-Гроув: скрип половиц в нашем доме, тёплое южное солнце, оставляющее веснушки на коже, дети на велосипедах — кто на раме, кто босиком на педалях. Но потом накатывает тишина. Та застоявшаяся, удушливая тишина моего родного городка. Наш единственный продуктовый магазин на километры вокруг. Все мечты, похороненные там.

— Да и нет, — признаюсь я, и это звучит почти кощунственно.

— В этом чувстве ведь много потерь, правда?

Я киваю, сердце сжимается от вины.

— Не верится, что тебе не дали взять пару выходных, чтобы увидеть крестника.

— Джен не из мягких, если ты не заметила. График — целиком её рук дело.

— Да, она определённо жёсткая.

— В её защиту — на ней чудовищное давление. Лейбл сказал ей, что если я не подпишу следующий контракт, ей крышка.

Мои глаза расширяются в тусклом свете. Неудивительно, что у меня сложилось впечатление, будто Холлоран — её золотой билет.

— Ты не хочешь записывать ещё один альбом?

Он, кажется, раздумывает над этим минуту, прежде чем сказать: — Не уверен. Думаю, хотел бы вернуться домой, в графство Керри… Немного прийти в себя.

— Но ведь ты рождён для этого. Твой талант, твой голос, твой ум…

— Это мило. — Даже при мягком пурпурном свете видно, что он покраснел. — Я бы никогда не перестал писать песни. Делать музыку… Не думаю, что смог бы. Я пою с восьми лет. Просто не уверен, что именно этот способ — мой.

— Толпы. Пресса. Утренние ведущие из ада.

— Да, и это тоже. И я скучаю по анонимности. По уединению дома.

— Что ж, жаль, — шучу я. — Ты слишком одарён. Это твой долг — делиться своим творчеством с миром.

Его взгляд становится серьёзным. — Ты такого высокого обо мне мнения, хотя едва меня знаешь, Клементина.

— Думаю, я неплохо разбираюсь в людях.

— А я многое упускаю из жизни тех, кто мне дорог. Что за человек бросает семью ради славы и денег?

— Я.

Он замирает. Холлоран терпеливо ждёт, пока я продолжу. Я понимаю — он из тех, кто никогда не давит. Просто чувствую: даже если бы я сменила тему, он не стал бы меня дожимать. Решаю, что хочу научиться у него этому.

— У мамы тяжёлая, неизлечимая болезнь — фибромиалгия. Я никогда раньше не уезжала от неё.

Он выглядит потрясённым. — Мне очень жаль.

— Я согласилась на эту работу, потому что деньги помогут оплатить клинические испытания нового лекарства, которое может улучшить её жизнь. Но зная, что она там, дома, без меня уже два месяца… Я чувствую вину каждый день.

— Ты не можешь себя за это корить, — говорит он. — Ты делаешь это ради неё.

— И ради себя, — признаюсь я, и это звучит как измена. — Я не осознавала этого, когда соглашалась, но каждый вечер, стоя на сцене… я словно живу какой-то мечтой. И мне страшно от того, как сильно я буду скучать по этому, когда всё закончится. То, что делаешь ты — видеть, как твоя работа воплощается в жизнь, видеть лица людей, чью жизнь ты меняешь своей музыкой, — это имеет смысл, Том.

— Спасибо тебе за эти слова. Иногда бывает почти стыдно… достигнуть такого уровня… или радоваться этому. Я стараюсь отделять успех от себя самого, но порой трудно понять, чем я вообще занимаюсь.

— Но ты даришь людям столько радости. — Не знаю, почему мне так важно убедить его в этом. Наверное, потому что он может, а я — нет. — То, что ты делаешь от души, ещё и меняет жизни других. Этот обмен — то, что происходит, когда ты делишься собой с каждым из тех, кто стоит внизу, в толпе, — это редкое, мимолётное и безумно ценное явление.

Выражение лица Холлорана — где-то между потрясением и нежностью.

— О любви ты так не говоришь, а вот о музыке — да?

Я сглатываю, чувствуя неловкий комок в горле. — О некоторой музыке — да.

Холлоран кивает самому себе, взгляд его скользит по гостиной, по коридору с койками, останавливается на закрытой двери его спальни. И меня внезапно охватывает ужас.

Я понижаю голос: — Она там спит?

Никогда не видела человека с таким озадаченным выражением лица.

— Кто там спит?

Не заставляй меня это говорить. Я набираюсь смелости.

— Блондинка, — отвечаю я как можно спокойнее. Легко. По-дружески. — Из гримёрки.

— Понятия не имею, о ком ты вообще.

Облегчение разливается по всему телу — настолько сильное, что должно пугать. Я будто сделана из гелия — сейчас просто взлечу от этого чувства.

— Забудь, — только и говорю я.

Но Холлоран качает головой, будто я должна была знать лучше.

— Что? — спрашиваю я. — Ты ни с кем не встречаешься?

Жаль, что я задала этот вопрос. Чувствую себя как Джо Дженнингс.

Но его это, похоже, не смущает — по крайней мере, когда вопрос исходит от меня.

— Не то чтобы совсем нет. Просто я не сплю с женщинами, которые приходят на мои концерты, если ты об этом.

— Понятно, — киваю я, но любопытство сжимает горло. — А как вообще выглядит свидание с Томом Холлораном?

Он усмехается, глядя на свои руки, обхватывающие книгу с эпосом. На фоне его ладоней она кажется крошечной, словно севшей после стирки.

— Могу показать.

Мой мозг зависает. Рассыпается и собирается вновь — одновременно чётче и расплывчатее. Прежде чем я успеваю ответить, он легко смеётся и поднимается с кресла, бросая книгу позади.

— Ничего особенно захватывающего.

Он такой высокий, что головой почти задевает потолок автобуса. В окутывающей его фиолетовой тени он двигается ко мне — как какой-то мифический фолк-рок Иисус. И я вдруг слишком остро осознаю свою глупую джинсовую мини-юбку и голые бёдра. Чувствую себя как кукла Bratz.

— Пинта пива, — продолжает он, сложив ладони. — Бургер — если всё идёт хорошо.

— Общая фри? — мой голос звучит как писк мультяшной мышки.

— Да, — мягко отвечает он. — Конечно, общая фри.

Я делаю шаг ближе. Смело. Даже слишком смело. Но его глаза цвета абсента светятся в мягком свете, и меня к ним тянет, как пьяную.

— А потом?

Холлоран поднимает одну густую бровь. И в этом взгляде — и намёк, и осторожность. Но затем он опускает глаза, задумавшись, и отвечает неожиданно искренне: — Прогулка у моря. Целомудренный поцелуй под шум волн. Сообщение, когда ты уже дома.

Ты. Моё сердце ускоряется.

— А что потом?

Я ловлю каждое его слово — это смешно. Моргаю несколько раз, пытаясь развеять туман напряжения, густеющий между нами.

— То, что всегда происходит. Жизнь вмешивается. Мне нужно на самолёт, или в студию. А потом я возвращаюсь через несколько месяцев и узнаю, что девушка уже замужем.

— Похоже, ты не слишком переживаешь из-за этого.

— Просто не та девушка, — отвечает он. Он уже совсем близко — я чувствую запах его божественной кожи, и кажется, что воздух в салоне становится горячее.

— Ты не спишь с кем попало, не тусуешься. Пьёшь меньше, чем, как мне говорили, пьют в Ирландии. Ни одной татуировки, насколько я вижу… Ты всегда был настолько плох в роли рок-звезды?

Холлоран морщится, словно рок-звезда — ругательство.

— Раньше был получше.

— Правда? — не могу удержать нотку озорства в голосе. — Что же с тобой стало?

Но очарование на его лице быстро сменяется чем-то серьёзным. От этого у меня бегут мурашки по рукам.

— Что такое? — шепчу я.

— У меня умер друг несколько лет назад, — говорит он задумчиво. — Пьяный водитель. С тех пор не выношу всё это дерьмо, если честно.

— Мне очень жаль. — Я почти тянусь к его руке, но вовремя останавливаю себя, прежде чем сделать что-то лишнее.

В мягком свете его зелёные глаза кажутся древними.

— Сегодня человек есть, а завтра — нет. Звонок с такой новостью меняет тебя до глубины души. — Он спокоен, но в этом спокойствии будто живёт целый калейдоскоп чувств: боль, горечь, смирение и застывшая ярость. У меня щиплет глаза, и я быстро моргаю. Хочу ещё раз сказать, как мне жаль, но голос предательски дрожит.

— Эй, тсс, — успокаивает он. Делает шаг ближе и мягко кладёт руки мне на плечи. Они тёплые, большие, надёжные. — Это было давно.

Я чуть не расплакалась перед этим замкнутым человеком, которого почти не знаю. Из-за события, произошедшего с ним годы назад. Голос у меня становится неловко смущённым, я отстраняюсь.

— Это я должна была утешать тебя, а не наоборот.

Когда я снова поднимаю взгляд, его глаза — там, наверху, — искрятся в лавандовом свете. В них будто целые галактики.

— Для тебя так уж непривычно позволить кому-то заботиться о тебе?

К своему удивлению, я медленно киваю.

А потом, повинуясь какому-то инстинкту, который я не могу объяснить, склоняю голову к его груди, пряча лицо. Это происходит естественно, будто мы делали это уже тысячу раз. Он — как стена, крепкий, надёжный, но мгновенно замирает, когда я прижимаюсь. Под лбом — жар. Его уютный свитер пахнет именно так, как я себе представляла: дождём, высыхающим на опавших листьях, утренним туманом и мылом.

Где-то глубоко я понимаю, что это слишком интимный жест. Мы едва знакомы. Но бороться с этим бессмысленно — я всего лишь человек. Женщина. Я не могу выиграть столько битв с самой собой.

Холлоран издаёт едва слышный звук — низкий, глубокий гул, от которого дрожат челюсть, нос и кончики ушей. Он проводит ладонью по моей спине, и мой тонкий хлопковый топ кажется плёнкой. Его прикосновение жжёт кожу.

Он осторожно отстраняет меня, и я жду, что он сейчас извинится. Вежливо — ведь он тактичен, заботлив, не хочет меня смутить — прервёт это странное объятие и отправит меня спать.

Но вместо этого он смотрит на меня сверху вниз и негромко произносит: — Клементина, можно я попробую кое-что?

От его тёплого, сосредоточенного взгляда я теряю дар речи. Только киваю, не отрывая от него глаз.

Он наклоняется — ему это явно даётся с усилием, ведь он почти на полтора фута выше меня. Когда его лоб касается моего, нос скользит вдоль моего, я слышу его неровное дыхание. Слышу, как в горле бьётся пульс. Его губы замирают напротив моих, мягкие и полные, и я словно зачарована этой близостью.

Эти большие руки — те самые, что каждую ночь покоряют гитару, — медленно скользят к моим бёдрам. Он притягивает меня к себе, но не настолько, чтобы наши тела соприкоснулись полностью. Держит уважительную дистанцию, и от этого разочарование просто захлёстывает. Мне хочется чувствовать жар под его одеждой.

Но стоит его губам лишь коснуться моих, как всё исчезает — и сомнения, и ожидание. Я вспыхиваю, как звезда. Замираю в этом мгновении, в котором могла бы остаться навсегда, а мы даже толком не поцеловались.

Кажется, я издала какой-то звук. И в ту же секунду всё его самообладание растворяется вместе с тихим выдохом. Он касается кончиками пальцев моего подбородка, поворачивает моё лицо и позволяет мне самой сократить расстояние.

Поцелуй целомудренный, как он и обещал, но всё равно — самое чувственное, что я когда-либо переживала. Его ладонь скользит по моей челюсти вниз, к шее, губы движутся медленно, мягко. И вот он наконец прижимается ко мне, я чувствую через ткань тяжесть его желания. Между ног пульсирует больное, нетерпеливое напряжение — оно было там ещё до того, как он коснулся моих губ.

Без языка. Без рваного дыхания. Он отстраняется, и всё заканчивается, едва успев начаться. Если бы я могла издать хоть звук — я бы застонала. Умоляла о продолжении. Но сердце бьётся так быстро, что я могу только дышать, всё ещё в его руках.

Он тоже едва дышит. Его хриплое дыхание касается моих губ, а мой неровный вдох заставляет его сжать моё бедро сильнее. Мне нужны его руки на голой коже. Я скольжу ладонями от его груди к шее, надеясь, что мой топ поднимется и откроет хоть дюйм тела — чтобы он провёл там пальцами.

Майка действительно приподнимается, но он не поддаётся. Слишком сдержанный. Его глаза темнеют, становятся глубже. Кажется, он борется с самим собой.

Не задумываясь, я подношу руку к его щеке — под пальцами чувствую жёсткую щетину. Он настоящий мужчина. Если бы он сказал, что спит в пещерах и питается корой, я бы поверила.

— Тебе мешает? — спрашивает он хрипло. — Я побреюсь.

Я качаю головой. — Даже не думай.

Он мягко проводит большим пальцем по моей ладони и вниз, вдоль запястья. В его глазах — почти мучительная жажда.

— Я почти на десятилетие старше тебя.

— Восемь лет, — возражаю я. — Или, может, семь с половиной. Когда у тебя день рождения?

Его губы едва заметно дергаются. — Так считают только те, кто любит мухлевать.

— Мы оба взрослые люди. И ты не первый мужчина за тридцать, которого я целовала.

Выражение, появившееся на его лице, могло бы вмять сталь.

— Вот как.

Я склоняю голову, признаваясь, и его напряжённый выдох скользит по моим губам. Я тяну его к себе, чтобы почувствовать это дыхание ближе, но он остаётся стоять, прочный, как дуб.

— Я твой работодатель.

Я качаю головой. — Мой работодатель — Джен.

— Но между нами всё равно есть разница в положении. Я хочу учитывать это, — тихо говорит он, переплетая пальцы с моими волосами и убирая пряди с моего лица. — Я бы не хотел поставить тебя в…

— Эй, — перебиваю я. — Со мной всё в порядке. Я взрослая.

Трезвое понимание и какое-то странное сожаление искажают его черты, и у меня сжимается живот.

— Ладно. Думаю, ты не будешь против, если мы… это… оставим между нами?

И вот теперь тревожные звоночки наконец звенят у меня в голове. Не потому что он просит сохранить поцелуй в тайне — я знаю, насколько Холлоран ценит личное пространство.

Нет, тревогу вызывает то, что он этим подразумевает. Будто наш поцелуй — это первая глава длинной истории. Будто мы стоим на краю чего-то.

— Не думаю, что есть о чём рассказывать, — говорю я, отпуская его шею. — Это всего лишь поцелуй. — Я королева небрежности. Но колени у меня дрожат.

Он, должно быть, чувствует, как напряжение свивается во мне, потому что его взгляд закрывается, и на лице появляется досада — на самого себя.

— Верно.

И всё же, несмотря на бурю в его глазах, его палец снова легко скользит по моему подбородку — и от этого простого движения меня пробивает дрожь. Глаза готовы закатиться. Каждое его прикосновение — как ток, как лучшее из всех возможных ощущений. И всё громче звенят внутренние тревоги. Когда его пальцы лениво проходят по моей шее, я непроизвольно издаю тихий звук. Если он это замечает, то слишком благороден, чтобы подать вид.

— Всего лишь поцелуй, — повторяет он, отступая. — Понял.