Если бы не моя малышка

6

— Какое начало тура, Том, — говорит Джен. — Поздравляю вас, ребята. Просто отлично. Теперь быстро собирайтесь — Лайонел уже приготовил ужин в автобусе, а дорога до Нового Орлеана долгая.

Я беру свои вещи из гримёрки и иду мимо всех монтажников и техников к туристическому автобусу. Весь адреналин исчез. Я — сдутый воздушный шарик.

Мягкий летний ветерок проносится по почти пустому переулку — он перекрыт и надёжно защищён от толпы фанатов, — и мои ноздри наполняет тёплый вечерний воздух, запах асфальта, остывающего после жаркого дня. В ушах звенит, несмотря на беруши, а треск цикад только усиливает звон.

Сквозь крики Пита, ругающегося на техника, чтобы тот держал клавиши Грейсона правильно, я различаю за спиной густой акцент Коннора: — Эй, Томми, ты встретил новую певицу?

И хотя я только что выступала перед тысячами людей, лицо заливает жар. Может, потому что я ужасно устала и понимаю — сейчас я не в лучшей форме. А может, потому что после выступления Холлорана я им слегка запугана. В любом случае, я чувствую, как тёплый липкий румянец сползает вниз по шее. Пытаюсь сглотнуть — и почему-то не получается, выходит неловкий кашель.

— Клементина, — говорит Коннор, поворачивая меня за плечо. — Это Холлоран.

Когда я оборачиваюсь, то оказываюсь нос к носу… точнее, с рядом пуговиц на широкой груди. Я задираю голову.

И выше. Ещё выше.

Пока мой взгляд не встречает его глаза. Самый насыщенный зелёный цвет на земле. Зелень дремучего леса, нетронутого человеком.

— Привет, — говорит он спокойно, чуть кивая. — Добро пожаловать.

Его голос — мягкий, как безоблачная ночь, но в нём есть глубина, будто под поверхностью гремит гром. У него длинный мужественный нос, густые брови, сильная челюсть, прикрытая аккуратной короткой бородой. По нему видно: стоит не побриться хотя бы день — и он бы выглядел как викинг.

— Привет, — отвечаю я и резко протягиваю руку, как будто он менеджер из торгового центра с галстуком на прищепке. — Я Клементина.

— Слышал, — коротко кивает он.

Точно. Ведь Коннор только что произнёс моё имя.

— Вы были невероятны на сцене, — говорю я.

Он чуть морщится. — Спасибо.

— И публика! Они вас обожают. Вы для них будто бог какой-то.

— Спасибо, правда.

— А ваш голос, он просто… — не могу остановиться. — Этот переход в “Harbinger of”…

— Извини, Клементина, — перебивает он, затем, будто пожалев, сжимает губы. — Я, пожалуй, остановлю тебя на этом. Извини, мне нужно отойти.

— Конечно, — пытаюсь сказать, но он уже уходит, проходя мимо и поднимаясь в автобус.

О.

Лицо снова заливает жар, теперь уже от стыда. Почему я повела себя как фанатка? Я ведь профессионал.

Нет, не профессионал, — поправляет мозг. — Ты двадцатичетырёхлетняя официантка из глухомани.

— Не бери в голову, — говорит Коннор, доставая пачку Marlboro из заднего кармана и шлёпая ею по ладони. — Он просто выжат и хочет покурить.

— Конечно. Всё нормально. — Я улыбаюсь как можно шире, чтобы показать, насколько всё нормально. Я здесь, чтобы работать и обеспечивать маму и себя. Мне не нужно дружить с Холлораном.

Коннор отвечает хитрой улыбкой, показывая пирсинг над передними зубами.

— Отлично, — говорит он и поднимается в автобус.

Мне нужен всего один глубокий вдох тёплого ночного воздуха, чтобы стряхнуть странное напряжение, повисшее после разговора с Холлораном, прежде чем проведу шесть часов в одном автобусе с ним. Уговариваю себя, что смущаться нечего.

— Совет на будущее, — протягивает Грейсон, подходя ко мне и кладя руку на плечо. — Он щепетилен насчёт своих песен.

Волосы Грейсона мокрые от пота и зачёсаны назад, рубашка застёгнута неправильно, а на шее и в складках его украшений размазана помада. Он успел с кем-то позажиматься? Шоу закончилось всего полчаса назад.

Я делаю шаг в сторону, чтобы его рука соскользнула с моего плеча. — Что ты имеешь в виду?

— Не важно. У тебя такой голос, что, кроме него, никто не заметил, что ты пропустила вступления в “If Not for My Baby”.

Он что, подкалывает меня? Вдруг мне перестаёт нравиться его злодейская красота.

— Я не пропускала вступления.

Грейсон подмигивает. — Конечно, нет.

Мне впервые в жизни хочется превратиться в цикаду и застрекотать где-нибудь в кустах. Жаль, что здесь нет мамы — она бы знала, как меня успокоить. Как я могла испортить своё первое выступление? И ещё соврала, как обиженная дурочка?

А с Холлораном… почему всё было таким… таким...

— Клементина!

Я выныриваю из оцепенения и вижу, как Лайонел высовывается из окна автобуса:

— Ты сегодня вообще собираешься ехать? Не то чтобы до Нового Орлеана шесть часов… О, погоди! Так ведь действительно шесть!

Чёрт. Сегодня у меня не получается буквально ничего. Я быстро взбегаю по ступенькам автобуса, пока не натворила ещё глупостей.

Гастрольный автобус Холлорана — это совсем не тот «Грейхаунд», на котором я сюда приехала. Передняя часть — словно лаунж-зона, с бежевыми кожаными сиденьями по обе стороны и блестящим деревянным полом. Группа — кроме, конечно, отсутствующего Холлорана — сидит за столом посередине, жуя жирный китайский фастфуд и запивая ледяным пивом. Из колонок играет какой-то фанковый хаус, а у меня урчит живот от божественного запаха чеснока и глутамата.

— Сюда, — торопливо говорит Лайонел, проводя меня мимо Молли, которая снимает свои лакированные туфли на платформе и суёт вспотевшие ноги Питу в лицо, пока тот делает вид, что возмущён. Мы проходим мимо крохотной кухни с кофемашиной, кружками, батончиками и пакетиками с хлопьями на утро.

Дальше — узкий коридор, по обе стороны которого тянутся короткие серые занавески.

— Вот твоя койка, — объявляет Лайонел и отдёргивает одну из занавесок между двумя другими. К моему ужасу, внутри крошечная кровать. Три яруса с каждой стороны коридора — прямо как в морге.

— Всегда спи ногами вперёд, — добавляет он. — Если автобус врежется боком, не захочешь, чтобы тебе размозжило голову.

Я пытаюсь изобразить не гримасу, а благодарную улыбку, но Лайонел уже идёт дальше.

— Вот ванная. А там спальня Холлорана.

Мой взгляд сам собой останавливается на закрытой двери. Из-под неё доносится тихая музыка — блюз или джаз, что-то плавное. Сердце ускоряется без всякой причины.

Чтобы отвлечься от слишком явной границы между Холлораном и всеми остальными, я заглядываю в ванную. Душ, раковина, туалет — по размеру шкаф для верхней одежды.

— Мы все одной ванной пользуемся?

— У Холлорана, конечно, своя. Но да, остальные общей. Ещё Инди. Она едет с вами, чтобы снимать закулисный контент.

— А вы?

— Мы с Джен, — с гордостью отвечает он, — в другом автобусе, с техниками. Кроме Пита, — добавляет он заговорщицки. — Он спит там, где скажет Молли. Его койка давно превратилась в наш обувной шкаф.

Заинтересовавшись, мы оба выглядываем в коридор, в лаунж-зону. Молли хихикает, пока Инди и Грейсон примеряют её туфли. Пит просто смотрит на неё, щёки слегка розовые от выпитого.

Рискну — кажется, если кто и знает все сплетни, то это Лайонел.

— Что за история с Грейсоном?

Он цокает языком, как строгий учитель.

— Бабник. Гордится тем, что первым ложится с новенькими.

Мне не очень нравится, что меня сравнили с мясом на бойне, и, видимо, лицо выдаёт это, потому что Лайонел добавляет:

— Знаю, знаю. Я был с ним в другом туре в прошлом году. Он одновременно спал с барабанщицей, вокалисткой и тур-менеджером — и ни одна из них не знала. Ну, пока я всем не рассказал.

— Избегать как чумы, — смеюсь я. — Поняла.

Он хлопает меня по спине. — До завтра!

И с этими словами выходит из автобуса. Двери захлопываются, и мы трогаемся в путь — в сторону Нового Орлеана.

После душа, больше похожего на слабую морось — давление воды в движущемся автобусе не впечатляет — я выхожу из ванной в пижаме, вполголоса напевая «If Not for My Baby». Я не чувствовала такой усталости уже давно, но голоса из лаунжа не дают мне лечь в свою крошечную кроватку.

В театре всегда так: целый сезон вы играете, ссоритесь, держитесь друг за друга — а к последнему спектаклю чуть не плачете при мысли, что больше не выйдете вместе на сцену. Обещаете в следующем году, но каждый раз кто-то выпускается, переезжает или не проходит по баллам. Это всегда немного грустно, всегда слишком быстро заканчивается. И я не хочу упустить шанс стать частью этой компании. Поэтому, несмотря на протесты уставших ног и сонных глаз, я брожу в лаунж.

— Джен сказала, Rolling Stone наконец сделает материал обо мне в этом туре, — говорит Грейсон, развалившись в кресле.

— Пора бы уже, — отзывается Инди. — В Нью-Йорке?

— В Лос-Анджелесе.

— Инди до сих пор сохнет по тому парню из NYU, с которым крутила роман на первом туре Холлорана, — сообщает мне Рен, откусывая спринг-ролл. — Разве не видно?

Я сажусь рядом с Инди. У неё чистое, уставшее лицо, цветастая пижама из вафельного трикотажа, зелёные очки и две косы.

— Это было пять лет назад! Я была впечатлённой первокурсницей, — возражает она.

— Ты тогда вела соцсети Холлорана, будучи студенткой?

— Отличная летняя подработка, — пожимает плечами Инди. — Он тогда ещё не был суперзвездой. Это была и первая гастроль Молли.

Я оглядываю компанию. — Так вы все вернулись во второй раз?

— Ага, — кивает Инди. — И в этот раз я ни по кому не схожу с ума. Просто скучаю по Манхэттену.

— Да, — усмехается Грейсон. — Если Манхэттен — это кодовое слово для члена Джейкоба.

Инди поворачивается ко мне, полностью игнорируя его.

— Клементина, ты производишь впечатление нью-йоркской девушки. Правда ведь?

— Вообще-то, я там никогда не была.

Но сердце делает кульбит, когда до меня доходит: я же поеду туда — в Нью-Йорк. Город, где живёт Бродвей. Огни, история…

Инди подскакивает так резко, что едва не опрокидывает пиво Молли.

— О, боже! — визжит она. — Я покажу тебе всё, всё до последнего! Парк Вашингтон-Сквер, “МоМА” и лучшие бублики в твоей жизни!

— Запиши и меня, — говорит Грейсон, приподнимая подбородок. — Хочу увидеть младенца в большом городе.

— О! И “Baby Grand”, и “Marie's Crisis” — лучшие бары. “Serendipity” для замороженного горячего шоколада…

— Я тоже пойду, — протягивает Рен, делая глоток из бутылки. — Если только Джен не выдернет Холлорана с “Dreamland”.

Выдернет Холлорана с крупнейшего восточного фестиваля?

— Почему она должна это сделать? — удивляюсь я.

То, как далеко закатились глаза Грейсона, ясно даёт понять, что тему обмусолена достаточно.

— Он не хедлайнер⁶, — поясняет Молли. Рядом Пит, надвинув бейсболку на лицо, вроде как спит, но Молли всё равно свернулась у него под боком, как кошка. — А Джен злится.

— Это дневное выступление, — добавляет Инди. — И он играет прямо перед хедлайнером. Я не думаю, что это оскорбление.

Рен ковыряет этикетку на бутылке.

— Томми, конечно, вообще плевать.

— Ну, если всё же поедем, — говорю я, — твой нью-йоркский маршрут звучит идеально. Но, что важнее… кто этот парень из NYU?

Грейсон и Рен прыскают, и я благодарна, что отвела разговор в другую сторону.

— Перестаньте, — стонет Инди. — Джейкоб — никто. Мы встречались десять минут.

Улыбка Молли как у Чеширского кота: — Он пишет ей каждый день.

— Он не важен, — настаивает Инди. — Лучше скажи, Клементина, как тебе первый вечер?

— Это было невероятно, — признаюсь я. — Такой адреналин. Вы потрясающие.

— Спасибо, малышка, — говорит Рен, а Молли одновременно добавляет:

— Мы знаем.

Рен в мужских боксёрах и огромной, видавшей виды футболке Mötley Crüe, а Молли — в чёрной шёлковой ночнушке, больше похожей на костюм Мортиши Аддамс. И тут я понимаю, что мои полосатые штаны и футболка «Happy Tortilla» с улыбающейся кесадильей на груди заслуживают немедленного сожжения.

— Если каждая ночь будет как эта пижамная вечеринка, — говорю я, — мне срочно нужны пижамы.

— Подожди, пока я не свожу тебя на шопинг в Сохо, — обещает Инди.

— Хотя эту не выбрасывай, — хрипловато говорит Грейсон, наклоняясь вперёд и приподнимая ткань моих брюк двумя пальцами. — Они тебе идут. У тебя классная фигура для таких ботанских штук.

Я отвожу взгляд, чтобы скрыть неловкость, и взгляд натыкается на Холлорана, который, оказывается, стоит прямо за нами и заваривает чай. Я даже не услышала, как он вышел.

На нём серые спортивные штаны, низко сидящие на бёдрах, и худи Trinity College. Волосы убраны в низкий хвост, на носу очки, на пальцах — следы чернил. Он выглядит до боли по-человечески. Но угрюмое выражение лица выбивает из меня весь воздух. Он буквально сверлит нас взглядом.

— Привет, — издаю я писк.

— Не возражаете быть потише? — произносит он мягко, но твёрдо, глядя прямо на Грейсона. — У меня голова трещит.

— Конечно, Томми, — спокойно отвечает Рен, опережая Грейсона. — Я сама спать пойду. Ночь, зверята.

— Спокойной ночи, мамочка, — дразнит Молли.

Пит хрюкает от смеха из-под кепки — не спал, значит.

Холлоран слабо улыбается Рен, но на меня даже не смотрит. Я точно чем-то его раздражаю, и от этого чувствую себя ужасно. Он заканчивает заваривать чай, пар окутывает его очки, и, не говоря больше ни слова, уходит к себе. Дверь захлопывается.

— Для парня, который поёт о том, как напивается и просыпается к закату, он ведёт себя как бабушка, — фыркает Грейсон.

Инди усмехается, но я чувствую, что в его тоне есть скрытая злость.

— Что за история с этим чаем? — спрашиваю я.

— Холлоран не выходит на сцену без кружки, — объясняет Молли. — Фанаты подхватили — теперь спрашивают, Лайонс у него или Барри.

— Это марки ирландского чая, — поясняет Инди, вставая. — Как Кока-Кола и Пепси.

— Только не говори это при Коноре, — предупреждает Грейсон. — Замучает лекцией.

Мы вместе убираемся, и я с облегчением замечаю, что никто из группы не похож на классических рок-звёзд-свиней. Кроме, пожалуй, самого Коннора, который уже час как спит.

Когда все расходятся по койкам и свет в переднем салоне гаснет, я вдруг не удерживаюсь — любопытство пересиливает. Становлюсь перед кофеваркой, выдвигаю нижний ящик.

На меня глядят ряды красных коробок чая.

Барри.