Если бы не моя малышка

15

Когда я выхожу из ванной, Молли переодевается в комбинацию из сетки и мини-платья прямо посреди переднего салона. Из-за распахнутых дверей автобуса доносится гул — вечеринка, судя по всему, уже в самом разгаре. Холлорана я нигде не вижу, и, заглянув к двери его каюты, не удивляюсь, что она, как всегда, закрыта. В груди что-то оседает. Мне хотелось, чтобы он увидел, как я выгляжу, прежде чем мы уйдём.

— Да чтоб тебя, Клементина, — протягивает Грейсон. — Где ты всё это прятала?

Он просто ужасен.

— Спасибо, — улыбаюсь я и хватаю сумочку.

— Нет, — резко обрывает Молли, втискивая ногу в платформенные ботинки. — Никаких сумок.

— Она портит весь образ, — добавляет Лайонел.

Я хмурюсь. — В ней мой телефон и кошелёк.

— Тебе не понадобятся, — говорит Инди. — Ты будешь с нами.

Грейсон протягивает руку, предлагая мне опереться, и я, вздохнув, принимаю её — только ради того, чтобы не свернуть себе шею на этих каблуках. На мне платье Молли, и даже в туфлях оно почти макси-длины. Мы спускаемся по ступенькам, и я осознаю, что сегодняшний вечер будет настоящим испытанием на координацию.

Как только автобус останавливается, я понимаю: Инди была права — я ещё никогда не видела ничего подобного. Хотя нет — я никогда не видела домов такого уровня. Настоящее произведение архитектуры: длинная извилистая дорожка через сад, освещённый низкими фонарями и усыпанный экзотическими растениями. Ретт Барбер — или кто бы тут ни жил, когда он в туре, — явно знает толк в ландшафте. По двору снуют официанты в смокингах с подносами, у подъезда суетятся парковщики, пытаясь рассортировать поток сверкающих спорткаров, припаркованных в два ряда.

Грейсон проводит меня в фойе. Внутри ещё сложнее осознать, что это частный дом: стекло, мрамор, арки под потолок, низкие диваны, всё как во дворце будущего. Тусклый свет, блестящие полотна современного искусства размером со стены, журналы-альбомы величиной с чемодан. И здесь вечеринка кипит вовсю — сотни людей, сверкающих бриллиантами. Я узнаю некоторые лица, но они мелькают так быстро, что память не успевает их уловить.

Ещё один момент Тото, мы явно не в Канзасе¹⁰, только без Тото — рядом лишь лохматый клавишник, прилипший к моему боку.

Грейсон тянет меня в затемнённую гостиную, освещённую точечным светом и пламенем в гранитном камине. Здесь гремит EDM — тот самый жанр, что любил Майк. Он бы стоял рядом, заставляя меня ждать, пока вот-вот упадёт бит. Музыка, под которую я никогда ничего не чувствовала. И, конечно, его любимая.

Я оглядываюсь, надеясь увидеть Инди и Молли, но их нигде нет. Тянусь за телефоном, чтобы написать им, и только потом вспоминаю, что оставила его в автобусе.

— Hors d'oeuvres? — предлагает мужчина, держа поднос с крошечными рожками, набитыми какой-то рубленой рыбой.

— Простите?

— Hors d'oeuvres, мисс?

Я моргаю, пытаясь сообразить, что он вообще сказал.

Грейсон усмехается, кладя руку мне на талию.

— Клементина, это значит закуска. Боже, ты такая милая.

Даже официант выглядит раздражённым от его тона.

— Нет, спасибо, — отвечаю я и, как только он уходит к более благодарным гостям, выскальзываю из-под руки Грейсона. — Мне нужно взять телефон из автобуса.

Он кривит губы, раскачиваясь под басы.

— Автобус уехал. На жилой улице нельзя стоять. Сальваторе вернёт его через час-другой, когда поедем в Портленд. Тогда и заберёшь.

— Но Молли и Инди...

— Они в порядке, — протягивает он, снова обнимая меня за талию. Тонкая ткань платья передаёт каждый отпечаток его пальцев на моей коже. Меня передёргивает, и я еле сдерживаюсь, чтобы не сорваться в бегство, плевать на каблуки.

— Я пойду за телефоном, — отчеканиваю я и выскальзываю из его хватки.

— Ладно, — раздражённо бросает он. — Увидимся позже.

Я вылетаю из этой гостиной. Мама всегда говорила: если мужчина вызывает у тебя неприятное чувство — доверься этому. И, чёрт возьми, рядом с Грейсоном эти красные флажки развеваются, как шатёр цирка. Я подумываю рассказать Джен, но что я скажу? «Он заставляет меня чувствовать, будто под кожей ползают жуки»?

В глубине души я знаю, что могла бы рассказать Холлорану. Он бы что-то предпринял — не знаю, что именно, но сделал бы. Представляю, как он шепчет «со мной ты в безопасности», и от этой мысли сердце делает сальто. Мне это чувство не нравится — почти так же, как и тревога, что вызывает Грейсон. Потому что это облегчение — когда я думаю о Холлоране. Когда воображаю, будто он на моей стороне. Сколько раз мой отец говорил маме, что не бросит её, если она оставит меня? Сколько раз мы обе слышали одно и то же от мужчин, которые потом разбивали ей сердце?

ОКСИТОЦИН, орёт мой мозг.

Я чувствую себя Золушкой, бегущей с этой нелепой вечеринки, придерживая подол слишком длинного шелкового платья, чтобы не запутаться в нём. Мимо рожков с рыбой, мимо облаков фальшивого смеха и удушающего одеколона — пока свежий летний воздух снаружи не заглушает какофонию музыки. Я вдыхаю аромат ночного жасмина и лимонной травы.

К сожалению, Грейсон был прав — туровый автобус исчез. Я глубоко вдыхаю. Похоже, мне предстоит длинная прогулка по этим улицам миллионеров в одолженных туфлях на каблуке, но выхода нет. Мне не хочется оставаться на этой вечеринке без Инди и Молли, и я не хочу бродить по этому глянцевому аду, пытаясь их найти. Можно было бы одолжить у Грейсона телефон, чтобы им позвонить, но лучше уж волдыри на ногах, чем ещё раз оказаться рядом с ним.

И, если быть честной, я надеюсь на повторение того, что случилось прошлой ночью в Атлантик-Сити. Спускаясь по садовой дорожке, я представляю, как открываю двери автобуса и вижу Холлорана в кресле, снова с книгой в руке. Может быть, он скажет, как я красива. Может быть, поднимется, возвышаясь надо мной, и подойдёт ближе…

— Клем?

Я оборачиваюсь, уверенная, что это галлюцинация. Но вот он — Холлоран. Стоит у подъездной дорожки, среди группы статных мужчин. Из круга выглядывает Инди.

— А вот и ты! — восклицает она.

Но я не могу отвести от него взгляда. Он смотрит на меня — прожигающе, с тем самым головокружительным жаром, будто кроме меня в мире больше ничего нет. Его взгляд скользит по моему телу — от плеч к талии, по чёрному шёлку, струящемуся у ног, и снова вверх.

— Ты выглядишь… захватывающе, — произносит он негромко.

Слова эхом бьют в голове. Захватывающе. Захватывающе. Захватывающе.

Откашлявшись, Холлоран добавляет: — Клем, это Ретт, а также Билл и Брюс из лейбла. Парни, знакомьтесь — Клементина. Она в группе.

И только теперь я осознаю, что стою перед самым Реттом Барбером. Он именно такой, какой и должна быть звезда кантри-стадиона, — киногеничный, с лёгким налётом богемности, словно в нём слились все участники Mumford and Sons.

— Очень приятно, — говорю я, а потом, обращаясь к Ретту: — Моя мама вас обожает.

— Только мама? — протягивает он густым теннессийским акцентом и поворачивается к Холлорану с шутливой ухмылкой. — Вот, видишь, теперь моя публика — одни мамы.

Холлоран громко смеётся, и этот смех настолько заразителен, что кажется, он светится в темноте.

— Мамы не так уж плохи. Меньше шансов, что они ворвутся в твою гримёрку, в отличии от подростков.

— Или пенсионеров… — добавляет Ретт с заговорщицким видом. — Помнишь Сан-Франциско?

Холлоран усмехается, вспоминая общее прошлое:

— О Сан-Фране не говорим… Не хочу вызывать Сатану этим вечером.

Ретт разражается смехом и хлопает его по плечу. Билл и Брюс тоже смеются — слишком охотно, лишь бы быть «в теме» с двумя главными звёздами лейбла. Но у Ретта и Холлорана есть нечто, чего не достаёт обычным смертным: врождённая харизма, тот особый ореол, что окружает по-настоящему страстных творцов с миллионами поклонников.

В нос бьёт лёгкий запах табака. Я опускаю взгляд и замечаю, что и Брюс, и Холлоран курят.

— Не верю, что ты куришь, — шепчу я.

— Отвратительно, правда?

Если честно, это выглядит чертовски привлекательно. Но, боюсь, он мог бы сказать, что ест сырые луковицы, как яблоки, и я всё равно среагировала бы так же. Поэтому лишь пожимаю плечами.

Ветер играет его свободными прядями, он затягивается — грешно красиво — потом бросает сигарету на землю и гасит её каблуком. Дым клубится из его ноздрей в тёплом ночном воздухе.

— Я тебя искала, — говорит Инди. — Куда вы с Грейсоном подевались?

— О, никуда, — отвечаю я уклончиво. Потом расскажу ей, насколько мерзким он был, когда останемся наедине.

Инди тут же отвлекается на вопрос к Ретту о его новом альбоме, и пока они разговаривают, Холлоран чуть поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются — и сердце делает сальто.

— Весело? — спрашивает он тихо. Его прежняя лёгкость куда-то исчезла.

— Безумно, — вру я.

Он напрягает челюсть.

— С Грейсоном?

— Нет, — признаюсь я. — Грейсон… немного мерзкий.

Если раньше он просто выглядел напряжённым, то теперь глаза Холлорана почернели, как яд. — Что случилось?

От этого выражения лица у меня перехватывает дыхание.

— Ничего, — выдыхаю я.

— Клем, — он тяжело вздыхает, будто пытается успокоить безумца с оружием. — Я не…

— Клем? — вмешивается Инди. — Мы теперь так её называем?

— Да, — говорю я, благодарная за отвлечение.

Холлоран спокойно уточняет. — Нет, не называем.

Инди оценивающе смотрит на нас обоих. Ретт едва сдерживает смешок.

Брюс пытается вернуть разговор в деловое русло: — Том, я как раз рассказывал Инди…

Но Холлоран его обрывает. — Дадите нам пять минут?

Брюс и Билл охотно кивают — конечно, что скажешь, босс. И только потом я понимаю, что он говорит о нас. Обо мне. Он ждёт, стоит чуть в стороне, и я, извинившись перед Инди жестом, иду за ним.

Мы обходим дом по периметру и оказываемся в более тихом уголке — у старого садового сарая и мусорных баков. Он выдыхает — не устало, а как будто собираясь с силами.

— Грейсон что-то тебе сделал?

— Совсем нет, — говорю я. — Я просто имела в виду, что он придурок. Обещаю, тебе не о чем беспокоиться.

— А я всё равно беспокоюсь, — отвечает Холлоран, и на его лице такая мука, что у меня начинает болеть грудь. — Переживаю за тебя.

Я моргаю, растерянная. — Из-за Грейсона?

— Из-за того, что без остановки думаю о тебе. Ты каждый день у меня в голове, Клем. И была там задолго до того, как я тебя поцеловал.

— Что? — Кажется, я действительно отступаю назад. — Ты ведь не… не интересуешься мной.

— Не интересуюсь? — уголок его губ дрожит в едва заметной улыбке. — Скажи это моим снам.

Сердце бьётся в такт тектоническому сдвигу, что происходит внутри меня.

— Но ты же… твои песни… они о крутых женщинах. Неприступных, окутанных туманом апокалиптических богинях, идущих к краю мира.

— Вот как. А это не про тебя?

— Я покупаю винтажные рождественские подставки под кружки на блошином рынке! Подстригаю псу чёлку детскими ножницами! Я… — я сбиваюсь, заговариваюсь. — Я девушка, с которой целуются один раз в автобусе. Не мечта, не героиня твоих песен про вечную любовь. У меня даже собственных мечтаний нет.

Он смотрит на меня, будто борется с чем-то внутри — с осторожностью, с инстинктом самосохранения. Потом решается.

— То, что ты не позволяешь себе мечтать, не значит, что их у тебя нет. — Голос становится ниже, глубже, почти опасным. — И ты ничуть не менее крутая, окутанная дымкой апокалиптическая богиня, чем любая, что я знал. Твоя ярость, твоя доброта, эти глаза… — он выдыхает. — Песни напишут себя сами.

Я застываю — в каком-то новом, чистом страхе, который раньше видела только в кино.

Вот он, момент, начало чего-то, что гораздо больше, чем влюблённость. Для него. Для меня. Перекрёсток: шагни — и будет страсть, но и боль. Отступи — и всё оборвёшь, пока не поздно.

— Не надо, — шепчу я.

Он замирает.

— Не надо чего? — тихо спрашивает он.

— Ты знаешь, чего. — Руки дрожат. — Мы поцеловались, но… это ничего не значит. А ты превращаешь это во что-то… романтическое. Просто перестань.

Меня трясёт от паники. Хочется запереться в сарае за его спиной и не выходить оттуда лет двадцать. Или броситься к нему в объятия и разрыдаться. Здесь нет выигрышного варианта.

По выражению его лица я понимаю: следующее, что он скажет, убьёт меня. Я сжимаю кулак, будто пытаюсь защититься от боли заранее.

— Понял. Прости, что переступил границу.

Не уходи. Я соврала. Пожалуйста, Том, со мной что-то не так. Это не моя вина. Останься. Поцелуй меня снова.

Но я не говорю ни слова.

Он сжимает губы в знак окончательности — и уходит. Оставляя меня одну — рядом с мусором, где мне и место.