Если бы не моя малышка

33

Утром мама отвозит нас обратно к площадке, откуда мы садимся в автобус — без папарацци, без суеты. Вещей Грейсона уже нет. Я пересказываю Инди про драку — и «Монополию», и свой экзистенциальный кризис в духе Даны Скалли, — но официальная версия остаётся: Грейсон ушёл сам, после того как провалил материал для Rolling Stone.

Том, конечно, всё рассказал Джен, но, судя по всему, остальные понятия не имеют, что произошло на самом деле — хотя синяк, растянувшийся на его переносице, выдает достаточно, чтобы все сделали выводы и предпочли просто не спрашивать. Впрочем, спустя пару часов имя Грейсона уже никто не упоминает, и он так и не возвращается — ни на один из последних шести дней тура.

В Санта-Фе Джен договаривается о студии для Тома — чтобы он мог пройтись по сет-листу с местным клавишником, круглым, щербатым парнем по имени Габриэль. Около пяти утра я захожу туда с Лайонелом, принося Томy чай и остаёмся немного посидеть. И, хоть Габриэль выглядит как учитель из средней школы, которого дразнят на переменах, играет он как фолк-рок-версия Элтона Джона — с уверенностью и искрой, от которой трудно отвести взгляд.

Габриэлю нужно много репетиций, а вместе с бесконечными переездами через раскалённую пустыню это значит, что за последнюю неделю мы с Томом видимся меньше, чем за весь тур. И если бы я могла вернуться в те недели, когда боялась подпустить его к себе, я бы с удовольствием дала той себе по башке — за каждую минуту, когда не держала его за руку и не задавала лишних вопросов. Та стерва это заслужила.

Когда мы въезжаем в Лос-Анджелес, я вдруг осознаю, как стремительно утекло время. Мы ползём вдоль пальм в Беверли-Хиллз, и мысль об этом пробивает меня, как разряд панической молнии.

Сегодня наш финальный концерт — тур заканчивается.

Через двадцать четыре часа я буду снова в Черри-Гроув. И, возможно — даже вероятно, — больше никогда не увижу этих людей. Ни Инди, ни Молли, ни даже Лайонела.

И, может быть, больше никогда не увижу Тома.

Тома, в которого я влюбилась безнадёжно, глупо, до боли, до потери дыхания.

Худший сценарий настал, и он, чёрт возьми, впечатляющий.

— Кондиционер тут сильнее не крутится? — спрашивает Молли. — У меня кожа плавится.

Стоит начало августа, а в Лос-Анджелесе это, похоже, значит конец света. Огонь и сера были бы предпочтительнее, чем автобус, застрявший в полуденных пробках на Санта-Моника-бульваре с дохлым кондиционером.

Я собрала волосы в уродливый пучок — такой, какой делаешь, лишь бы ни один волос не касался кожи. На мне боксёры Тома и спортивный топ; ещё два месяца назад я бы ни за что не появилась так даже перед бывшим парнем, а теперь хожу полуголая перед, по сути, чужими людьми.

Хотя нет. Они уже не чужие.

Они — семья. Пусть странная, расширенная, с ворчливой мамой, вечно жующей зубочистку, и нервным двоюродным братом в Skechers, но семья. Даже наша «злая тётка» Джен с её остриженной под линейку причёской — из тех родственников, которых избегают на День благодарения, но всё равно спасут при нашествии зомби.

— Держись, Молли, — говорит Пит, обмахивая её раскраской Инди для взрослых. — Ещё меньше получаса, и свобода.

От этих слов у меня скручивается живот.

— А что вы будете делать после концерта?

Пит пожимает плечами: — Найду другой проект. Разговариваю с приятелем — у него возрождают какой-то хэйр-метал-бэнд восьмидесятых. Может, будет круто.

Я смотрю на Молли — у неё подтаяла подводка в уголках глаз.

— Мне этих денег хватит, пока я буду работать над своим мини-альбомом в Нэшвилле. Может, заеду к бабуле в Сан-Мигель-де-Альенде.

— То есть вы двое не…

Я не заканчиваю фразу, но они понимают и переглядываются, потом качают головами.

— Только когда Холлоран напишет новый альбом, — говорит Молли.

Пит ухмыляется: — Если к тому времени я не женюсь. Пара маленьких Питов уже в пути.

Молли смотрит на ногти. — Не женишься.

И грустно то, что это возможно. Пит и правда может быть женат через год.

Как сказал Том тем вечером: Жизнь вмешивается… Я возвращаюсь в город через несколько месяцев, а девушка уже замужем.

Такой могу стать и я. В Черри-Гроув. С каким-то мужчиной, который не цитирует Гомера и Йейтса, не поёт так, будто через него звучит сама история блюза, и не заставляет меня смеяться до тех пор, пока я не начинаю хрюкать.

Все воспоминания о последних восьми неделях обрушиваются разом, как грузовик.

Каждое — залитое летним светом, сквозь ветви Центрального парка. Пахнущее морем, лимонное, окутанное сценическим дымом. Тепло, смех, и мелодия, которую я никогда не смогу выкинуть из головы.

Я уже не та женщина, что ступала в этот автобус впервые.

И вдруг чувствую, что сейчас расплачусь. Ком подступает так резко, что я вскакиваю, а Пит бросает на меня взгляд: ты в порядке?

— Голова кружится, — говорю я, хотя в глазах стоит влага.

Мне нужно найти Тома. Мне плевать, что будет дальше, плевать на все оправдания, которыми я прикрывалась. Разорви, пока не разорвёт тебя — всё это теперь кажется детскими выдумками. Как осознать, что под кроватью никогда не было чудовища, а все эти годы там просто валялся свитер.

Это ужасно. Сердце так высоко в горле, что я могла бы его укусить. Но я всё равно дохожу до номера Тома и громко стучу. Я собираюсь рассказать ему всё. Что чувствую, что не знаю, что с этим делать, что ему совсем не обязательно чувствовать то же самое — только, пожалуйста, Боже, я не могу представить, что завтра больше его не увижу. И если бы он просто дал мне немного времени, может, тоже влюбился бы. А там, кто знает, что было бы дальше — но хотя бы мы были бы в этом хаосе вдвоём.

Когда он не открывает, и я уже не понимаю, что у меня на лице — пот или слёзы, — я стучу ещё сильнее, так, что наверняка разбудила всех, кто спит в своих койках.

Дверь распахивается. Том стоит с широко раскрытыми глазами.

— Клем. Что случилось?

Он не один. Габриэль сидит на кровати с клавишами, а Джен в очках и с собранными волосами — в аккуратном варианте моего собственного «рабочего» пучка. Она глядит поверх ноутбука и телефона одновременно.

— Что-то нужно, Клементина? — Она выглядит слегка раздражённой. — Мы пытаемся успеть всё до саундчека.

Я вдыхаю, как ребёнок между рыданиями. Том, с убранными волосами и очками на носу, выглядит до боли привлекательно. Его взгляд — тёплый, спокойный — немного усмиряет мою истерику.

— Я просто хотела поздороваться, — лгу я. — Скучно стало.

Он кивает, будто понимает, что это неправда. — Я могу сделать небольшой перерыв.

— Не можешь, — говорит Джен, не отрываясь от экрана.

Габриэль только пожимает плечами.

— Не нужно, — отвечаю я. — Но, может, увидимся вечером, после концерта?

Том облокачивается о дверной косяк, уголки губ чуть подрагивают. — А где же мне ещё быть?

Сегодня вечером — большая вечеринка по случаю конца тура, в самом пафосном месте Лос-Анджелеса. И, по словам Лайонела, ни один наряд на этом автобусе не сделает из меня ту, кто туда впишется. Сказано это было с любовью, но всё равно больно — как все высказывания Лайонела.

— На вечеринке?

— Не знаю, заметила ли ты, но я не особый любитель вечеринок, — усмехается Том. — Планирую остаться в автобусе и почитать. Или спрятаться в гостевой комнате с пьяной женщиной с синяком на локте, в надежде, что её вырвет на меня. Мне, в принципе, всё равно.

Мой смех рвётся наружу, будто я наконец ослабила тугую ленту, стягивавшую грудь весь день. Я встаю на цыпочки и целую его в щеку, в короткую щетину.

— Идеально. А я напьюсь до беспамятства.

Кара Бреннан — завораживающе красива. Она похожа на добрую ведьму из старой английской сказки. Волосы белые, как луна. Черты — тонкие, изящные. Татуировки — такие аккуратные, что чужие рядом выглядят будто сделаны слепым четырёхлетним ребёком. Она идёт по жизни с той степенью «привилегии красоты», к которой модели стремятся годами.

— Так приятно познакомиться, — говорит она с тем же певучим ирландским акцентом, что у Конора и Тома, только выше, звонче — как у Динь-Динь. — Томми очень тепло о тебе отзывался.

— Прекрасно, — отвечаю я. Смотреть на неё почти больно. — То есть… спасибо.

Саундчек всё только усугубляет, потому что она добавляет к этой феерии солнечных щёк и сияния ещё и сокрушительно красивую музыку. Если мне когда-нибудь захочется впасть в меланхолию на какой-нибудь придорожной станции, размышляя о тщетности человеческого бытия, я точно включу её песни.

После пары композиций делаем перерыв, пока Конор помогает Габриэлю с бриджем Heart of Darkness. Я ухожу к краю сцены, чтобы оглядеть вид. Том ставит локоть мне на голову — новый жест, который он полюбил из-за нашей разницы в росте.

Он выглядит невыносимо красиво в круглых очках и своём фирменном джинсовом пиджаке. Его присутствие возвращает мне рассудок. Я делаю глубокий вдох — сегодня мы поговорим, и всё будет хорошо. Воздух тёплый, но не душный, пропитан запахом свежескошенной травы и оранжевых маков, что покрывают горы вокруг.

Hollywood Bowl — легендарное место. Амфитеатр под открытым небом, встроенный в холмы, словно в раковину. Со всех сторон поднимаются склоны, и при этом сцена остаётся одновременно камерной и грандиозной, а небо над ней — чистое, как стекло. Лазурь постепенно тает в мягко-розовый вечер. Ярко, ослепительно, волшебно...

— Это ты.

Я поднимаю взгляд: Том указывает на небо, залитое акварельным светом.

От его простых слов глаза наполняются влагой. Он смотрит на этот пейзаж — и видит во мне то же самое.

Я качаю головой, не в силах вымолвить что-то столь же точное. Замечаю, как мягко ветер треплет завитки его волос.

— Ты заходила в гримёрку?

Да. И нашла там Claritin — противоаллергическое, лежащее рядом с коробками его любимого чая. Я глубоко вдыхаю пахнущий пыльцой воздух. Не чихаю.

— Не хотела говорить, но я вообще-то девочка по Zyrtec.

Том разражается смехом. Это — лучший звук на свете. Я бы хотела записать его на свой «островной» альбом.

— Я внесу это в райдер, — говорит он, все еще смеясь.

— Я шучу. Всё было идеально и так трогательно, — я утыкаюсь лицом ему в бок.

— Barry's и Claritin. Мы с тобой — та еще парочка.

Я тоже об этом подумала. Райдер — список всего, что артист хочет видеть в гримёрке на каждом концерте, обычно у знаменитостей включает дорогое вино и конфеты, специально привезённые из какой-нибудь парижской лавки. Но сомневаюсь, что большинство музыкантов просят чай Barry's и упаковку Claritin. Вместе мы с Томом напоминаем одну старушку с заложенным носом.

Остаток саундчека проходит без сучка и задоринки. Когда Конор берёт первые аккорды If Not for My Baby, я выхожу к краю сцены — и, конечно же, вижу Кару, делающую то же самое.

Ну конечно.

Вот зачем она здесь: чтобы спеть их песню вместе. Я отступаю назад, на своё место рядом с Молли, и благодарна, что никто не обратил внимания на мою ошибку.

Но Кара не поёт ни одной ноты, и я, как глупый ребёнок, на секунду надеюсь, что она собирается уступить мне. Но жизнь — это не мюзикл, и я мысленно ругаю себя за то, что влюбилась и стала одной из тех дур, у которых возникают такие мысли. Вот, детка, представляю, как она говорит. Эта песня ваша. Спойте её вместе. Она для вас. Отвратительно глупо.

— Похоже, у нас уже есть зрители, — говорит Кара в микрофон, так что девушки-подростки с плакатами у ворот слышат её. — Может, подождём до вечера, Холлоран? Без репетиции?

Том пожимает плечами. — Я всё ещё помню, если ты помнишь.

Глаза Кары — такие, от которых пробегает холодок по коже, — вспыхивают, когда она смотрит на него. — Как там говорится? Первую любовь не забывают?

Я сжимаю микрофон и глотаю комок горечи.