Если бы не моя малышка

30

Грейсон выглядит не лучшим образом под резким светом стоянки. Он засовывает телефон в карман, лицо покрыто потом, взгляд мутный.

— Могла бы сказать то же самое, — отвечаю я, поднимаясь на ноги.

— Крепкие тут напитки.

— Похоже на то. — Когда он, пошатываясь, приближается, я спрашиваю: — Ты в порядке? Это было… тяжело. С Джен.

— Ага. — Его дыхание, пахнущее водкой, обдаёт мне лицо, и я понимаю, насколько он близко. — Надо было предугадать.

Я отступаю на шаг, чтобы не стошнило.

— На самом деле, — он разворачивается на пятках, — не в порядке.

Инстинкт помочь мгновенно гаснет из-за жесткости в его голосе. В нём звучит злость, капризная обида, как у зазнавшегося школьного хулигана, которому не дали желаемое. Я — миниатюрная блондинка, всю жизнь жившая почти в глуши. Это чувство я знаю слишком хорошо. Поэтому поворачиваюсь и быстро направляюсь обратно к бару.

Но Грейсон хватает меня за запястье с такой силой, что я не могу вырваться.

— Не хочешь узнать, почему я не в порядке, Клементина?

— Отпусти меня.

— Ему ведь всё достаётся, да? И будет доставаться дальше.

— Грейсон...

— Каждая фанатка, кричащая его имя каждую ночь, будто бежит к нему в объятия. Каждая статья. Каждое интервью. Каждая песня, которая просто появляется в его голове, целиком.

Я пытаюсь разжать его пальцы, но хватка железная.

— По крайней мере, мне доставались женщины. Но не ты. Я ведь никогда тебе не нравился, да?

— Я сказала, отпусти.

— Почему он должен получить и тебя тоже? Посмотри на меня и скажи — ты правда думаешь, что хоть одна женщина когда-нибудь говорила мне “нет”? Просто посмотри и скажи.

Сердце колотится так, что больно в груди. Мама научила меня бить кулаком, когда мне было девять. Я слежу, чтобы не поджать большой палец, и замахиваюсь, но он ловит вторую руку и прижимает меня к стене.

— Ударить меня собралась? — рявкает он. — Ты что, спятила?

— Ты мне больно делае...

— Наверное, да, если даёшь этому долговязому неудачнику тебя трахать. — Говорит это почти себе, но сжимает мои запястья ещё сильнее. Я пытаюсь вырваться, но лишь тяну его ближе. — Клементина, — выдыхает он, — я мог бы сделать тебе так хорошо...

Грейсона резко оттаскивают назад, прежде чем он успевает договорить. В дрожащем свете фонаря Том держит его за воротник, как котёнка за шкирку. Он нависает над ним. Я никогда не видела его таким злым.

— Что, чёрт возьми, с тобой не так?

Я едва успеваю вдохнуть, как Грейсон наносит удар. Его кулак попадает в цель с глухим треском, второй удар — влажный, хрустящий. Меня мутит. Но третий удар — от Тома, и он сбивает Грейсона с ног. Тот падает на асфальт, судорожно хватая ртом воздух, потом вскакивает и бросается снова. Я вскрикиваю, когда они врезаются в стену рядом со мной. Длинные руки Тома дают ему преимущество — резкий толчок, и Грейсон снова оказывается на земле. В этот раз Том прижимает его ногой к рёбрам, не давая подняться.

Кто-то кричит — и только через секунду я понимаю, что это я.

Грейсон поворачивается на бок, кашляя.

Том оборачивается ко мне — из носа у него течёт кровь, глаза блестят… тревогой. Он волнуется?

— Ты в порядке?

— Всё хорошо, — говорю я, хватая его за руку. — Всё хорошо. Твоё лицо...

Мои слова тонут в звуках приближающихся шагов.

— Здесь, — кто-то кричит. — Я слышал крики!

— Это его голос! — отзывается другой.

Щелчки затворов, вспышки, крики: «Холлоран! Холлоран!» Папарацци. Они уже здесь.

Я не думаю ни секунды.

— За мной!

Сжимая руку Тома, я бегу через парковку и сворачиваю в переулок рядом с Dime a Dozen. Семь или восемь фотографов несутся за нами, но мы не сбавляем шаг. Я не позволю, чтобы фотографии с его разбитым носом и окровавленными кулаками облетели интернет завтра утром. Весь этот кошмар — моя вина.

Но переулок упирается в сетчатый забор, и мы замираем.

— Чёрт.

Том быстро осматривает меня, потом ловко карабкается наверх и спрыгивает с другой стороны, словно это ничего не стоит.

— Твоя очередь, — говорит спокойно, даже с кровью, текущей по лицу.

— Я же в два раза ниже тебя. Сломаю ногу или ещё что-нибудь.

— Думаешь, я позволю, чтобы с тобой что-то случилось?

Он абсолютно серьёзен. И времени спорить нет. Я цепляюсь за дрожащий металл, карабкаюсь вверх не так быстро, как он, и перекидываю одну ногу через верх, потом другую. Всё тело дрожит. Забор кажется гораздо выше, чем снизу.

— Я поймаю, — говорит он, раскрыв руки.

И я не думаю ни секунды. Просто отпускаю — и падаю прямо в его объятия. Он даже не выдыхает.

Мои руки всё ещё дрожат на его шее, когда он аккуратно и медленно отпускает меня. На мгновение мы вдыхаем один и тот же воздух. Я ощущаю запах крови на его лице и чистого мыла на коже. Даже с разбитым носом он настолько нелепо привлекателен, что мне хочется облизать его до чиста.

Потом стая нас находит. — Там!

— Сюда, — говорю я, потому что неплохо знаю этот город после всех экскурсий, концертов и походов в торговые центры с Эверли за эти годы. И главное — я знаю, где она сегодня работает. Мы бежим два квартала подряд, мои короткие ноги едва успевают за длинными у Тома, его длинные волосы подпрыгивают, словно у воина, он мчится в бой, щелчки фотоаппаратов почти вдыхают нам в затылки, пока мы не добегаем до Ladybird Playhouse.

— Спрячься там, — указываю я на заросшую тень деревьев вне досягаемости фонарей.

— Клем, ты не...

— Доверься мне, — отвечаю я.

Эверли работает на фойе в местном театре Остина по понедельникам, средам и четвергам с тех пор, как вернулась из колледжа. Я шепчу короткую благодарственную молитву, что она не прогуляла смену ради нашего концерта.

— Эв. — Я проталкиваюсь сквозь очередь. — Эверли!

Рыжие волосы Эверли завертелись, пока она осматривает зал. Её лицо быстро меняется от шока к радости, затем к недоумению. — Клементина? Что ты здесь делаешь?

Я втискиваюсь между парой, которая собиралась отдавать билеты. — Мне нужна твоя машина.

— Да, ок... — Она шарит по карманам, глаза широки от тревоги. — Что случилось?

Пара за мной нервничает. Какой бы поздний спектакль ни начинался — похабный комик, судя по яркому постеру за её головой — уже через пять минут. Мужик ворчит: — Извините...

— Произошла экстренная ситуация, мне нужно одолжить её только на сегодня, я потом оставлю машину у твоей квартиры. Ты не против взять другой транспорт домой?

— Да, да, конечно, — отвечает она.

Она протягивает мне ключи как раз в тот момент, когда гаснет свет в зале — пять минут до начала. Мне в голову пронзительно приходит образ Холлорана, душащего фотографов с камерами на шее.

— Напиши, как доедешь, — говорит она. — Хочу знать, что всё в порядке.

— Ты — спасение. Соскучилась по тебе. — Я целую её в щёку и вылетаю из театра.

Chevy Citation восьмидесятых — раритет. Заводится, как всегда, со второй попытки, с тех пор как мы с ней врезались в дерево, пытаясь увернуться от енота в старших классах.

Я вывожу машину с парковки и резко торможу у обочины, где оставила Тома. Успеваю как раз вовремя: он захлопывает пассажирскую дверь ровно в тот момент, когда трое ошарашенных папарацци замечают его и срываются за нами.

Я жму на газ — педаль уходит в ковролин, и мы срываемся с места. В зеркале заднего вида вспыхивают их всполохи, будто россыпь звёзд в тумане.

Пару секунд слышно только наши тяжёлые вдохи и жалобное урчание старого мотора.

— Дай посмотреть, — говорю я, вливаясь в поток на шоссе.

Холлоран прижал к лицу свою толстовку с эмблемой Trinity, чтобы остановить кровь, и остался в свободной футболке, которая, к моему раздражению, восхитительно подчёркивает длину его рук. Когда он убирает ткань, нос оказывается вдвое больше обычного, а поперёк переносицы пролегает глубокая трещина. Через секунду кровь снова хлещет, стекая по губам.

— Нам нужно в больницу, — я сильнее давлю на педаль.

Том стонет, прижимая свитшот к лицу. — Успокойся.

— Он сломан. Абсолютно точно сломан.

— К чёрту нос, — процедил он. — Нос в порядке. Он, блять, трогал тебя, Клем. — Том опускает стекло и сплёвывает. — Руки к тебе тянул, ублюдок. Чертов извращенец.

— По-моему, ты становишься ещё ирланднее, — пытаюсь пошутить я.

— Я бы его, блять, убил.

Я мгновенно замираю. Между нами повисает гулкая тишина.

— Ты бы не стал, — говорю я наконец, тише.

— Нет, но хотелось, — он откидывает голову назад, голос глушится тканью. — Он это заслужил.

— Том… — Я даже не знаю, что сказать. Всё происходящее напоминает кошмар, который даже моё собственное мрачное воображение не смогло бы придумать.

— Что он вообще там делал? Зачем подошёл к тебе? Следил? Ублюдок конченый.

— Он был пьян, — говорю я. Хотя подозреваю, что дело не только в алкоголе — глаза у него были чёрные, мутные. — Может, пытался купить наркотики. — Я осекаюсь, понимая, как по-матерински это прозвучало. — Но иначе зачем бы ему шататься по парковке, а не тусить внутри? — Пытаюсь вспомнить момент, когда он ко мне подошёл. — Кажется, он с кем-то говорил по телефону.

Том резко подаётся вперёд, будто его осенило. — Папарацци.

— Не может быть.

Он качает головой, ошарашенный. — Это он их вызвал. Был взвинчен из-за статьи… Иначе откуда бы они знали, что я там?

— Забираю все свои слова обратно, — процедила я сквозь зубы. Бедный руль Эверли едва выдерживает мою злость. — Мы расскажем Джен обо всей его мерзости — и пусть его выгонят.

Том снимает толстовку, осторожно трогая распухший нос. Цвета на нём — от сливового до розово-содранного, и его костяшки уже тоже побитые, фиолетовые. Похоже, он успел врезать Грейсону не один раз. Мысль об этом проходит по венам, как газировка — звонко и сладко.

— Джен будет в ярости, — наконец говорит он, — придётся выкинуть его с тура и искать нового клавишника, когда до конца осталась всего неделя.

Фары выхватывают из темноты особенно тёмный участок шоссе, и я прищуриваюсь, стараясь следить за дорогой.

— Всё так быстро закончилось, — тихо говорю я.

— Вот почему ты была не в женском туалете?

Лучше признаться в этом, говорю я себе, чем в том, что у меня случилась нервная истерика из-за его бывшей — той, что разбила ему сердце так сильно, что он чуть не заплакал на нашем втором свидании. Но вслух я только говорю:

— Просто нужно было подышать.

— Клем.

Я вдыхаю, как ребёнок перед первым уколом. Я справлюсь.

— Мне грустно, что всё заканчивается.

Ладонь Тома мягко скользит по моему бедру, и напряжение уходит из тела.

— Мне тоже, — говорит он.

— Но ты ничего не сказал.

— Разве не знала? Моя девочка немного ветреная.

Моя девочка. Моё тревожное сердце колотится так яростно, будто хочет вырваться наружу.

— Справедливо, — шепчу я.

— Но это не обязательно конец. Для нас, я имею в виду.

Но у меня нет сил на этот разговор сегодня. На то, чтобы объяснять, как он ошибается.

— Думаешь, когда-нибудь снова поедешь в тур?

Я замечаю знак Черри-Гроув и включаю поворотник. Несколько миль назад, когда Том решительно отверг идею ехать в больницу, я уже придумала этот план — и теперь не собираюсь трусить. От заборов к возвращениям домой — сегодня я вся из храбрости.

Том трёт подбородок.

— Я сказал Брэдли, что пока не готов подписываться на новый альбом. Что мне нужно время. Он отнёсся с пониманием. Сказал, чтобы я позвонил, когда разберусь, чего хочу дальше. Так что, может быть. Сейчас я куда более оптимистичен, чем раньше.

Я сверяюсь с указателями и понимаю, что успеваю задать ещё один вопрос, прежде чем воплощу свой план.

— А насчёт выпивки…

Белые зубы Тома мелькают в свете уличных фонарей. — А что с ней?

— Джен всегда так за тебя переживает. Но сегодня ты пил пиво.

Это не совсем вопрос, но он всё равно отвечает:

— Когда умер мой друг, тот, о котором я тебе рассказывал… — Том сжимает одну ладонь в другой, подбирая слова. Потом будто решает сменить тему. — Успех первого альбома пришёл вскоре после этого. Я чувствовал вину — и на первом туре натворил ошибок, пока не бросил пить. Джен беспокоится, что я сорвусь, потому что ей важно, чтобы я держал нужный образ. Но у меня всё хорошо уже давно. Было приятно выпить пинту с тобой и ребятами.

— Но ты позволил ей подумать, что сорвался. После Филадельфии.

— Иногда ей полезно немного испугаться.

Он уходит от ответа — ведь мы оба знаем, он сделал это ради меня.

— Поэтому ты ударил Грейсона? Потому что был пьян?

— Я не был пьян, — тихо отвечает он. И я знаю, что это правда. Его глаза ясны, голос — уверенный, звучный. Он не из тех, кого сваливает одна пинта.

— Ты ведь не любишь насилие, — говорю я, поворачивая на свою улицу.

— Нет, — отвечает он. — Не люблю.

Я глушу двигатель и глубоко вдыхаю. Разговор помог отвлечься от безумного решения, которое я приняла, но теперь, когда мы приехали, ладони потеют так же сильно, как лоб у Лайонела, когда он гоняет нас на саундчек.

— Думаю, нам стоит остаться здесь на ночь. Папарацци наверняка пасут автобус.

Том кивает. — Ладно. А где здесь?

Я делаю ещё один вдох, чтобы собраться.

— Это мой дом.