Если бы не моя малышка

20

— Кто-то у нас сонный, — Грейсон кладёт карты на стол. — Две шестёрки.

Я прячу очередной зевок в рукав.

— Врёшь, — говорит Рен, покручивая зубочистку.

Грейсон раздражённо смотрит на неё, потом сгребает к себе приличную стопку карт. Когда я зеваю в третий раз, даже Инди бросает на меня обеспокоенный взгляд.

— Просто не выспалась, — признаюсь я. — Одна семёрка.

— Три восьмёрки, — Инди аккуратно кладёт карты поверх новой стопки. Я знаю, что она врёт, потому что у меня на руках две восьмёрки, но я слишком устала, чтобы её разоблачать. — Тебе стоит вздремнуть перед приездом.

— Всё нормально. Я берегу сон для кровати в отеле.

Сегодня после концерта мы поедем из Бостона в Нью-Йорк — лёгкая дорога, и там меня ждёт настоящая кровать с пружинным матрасом и несколькими подушками. Рай на земле.

— Счастливая кровать, — говорит Грейсон, проводя взглядом по моей шее.

Инди морщится. — Фу, не будь мерзким.

— Я всегда мерзкий, — ухмыляется он. — Две девятки.

— Врёшь, — отвечаю я. Пока Грейсон с ворчанием забирает стопку, я поднимаюсь, чтобы порыться в ящике со снэками в поисках чего-то бодрящего. Мои пальцы зависают над батончиком мюсли, когда дверь люкса сдвигается в сторону.

Том выходит, потирая глаза. Выглядит не лучшим образом: борода требует тримминга, щетина ползёт по шее, где обычно чисто выбрито. Его кудри ещё более взъерошены, чем обычно — будто он лёг спать с мокрыми волосами и всю ночь ворочался.

Следом выходит Конор и заваривает чай. Том проверяет телефон. Ни разу на меня не смотрит. Он широко зевает — низко и протяжно, будто от этого сотрясается весь передний салон.

— Что с вами двумя? — спрашивает Рен. — Хор зевоты какой-то.

Мои глаза мгновенно падают на открытый ящик под руками. Вами двумя.

В этом есть что-то странно возбуждающее — делить такую тайну. Ведь ничего особенного не произошло, всего лишь переписка, но бабочки в животе сходят с ума.

— Кто? — спрашивает Том рядом, беря чашку у Коннора.

Я выдыхаю и поднимаю взгляд, но его расслабленная поза и отсутствие даже намёка на румянец почему-то раздражают. Неужели наше соседство не действует на него вовсе? У меня во рту пересыхает от одного запаха его хлопковой футболки.

— Клементина весь день зевает, — говорит Пит, не отрываясь от своей игры в Mario Kart. Молли рядом стонет — её машинку только что уничтожила какая-то... черепаха? Чем дальше я смотрю эту игру, тем меньше понимаю. Глаза Пита вспыхивают триумфом, но он умён, чтобы не злорадствовать.

— Они всё ещё отходят от своей филадельфийской попойки, — говорит Молли, поражённая.

Я расширяю глаза, отчаянно пытаясь сообразить, что сказать. — Я...

— Клем просто хочет пить, как ирландцы, — шутит Том. Его глаза наконец находят мои — тёплые и пронзительные.

— Не знаю, — отвечаю я. — Разве ты не слышал? Лёгкие на подпитие веселятся больше.

Том проходит мимо меня, чтобы выбросить чайный пакетик, и я замираю, когда его костяшки легко касаются моей поясницы над спортивными штанами. Его рука задерживается там, проводя туда-сюда, где никто не видит. Я хватаюсь за столешницу, чтобы не упасть.

Конор поворачивается. — Ну что, пойдём?

Рука Тома мгновенно исчезает. — Да, — произносит он слишком низким голосом, прочищает горло и поправляет очки. — Да. Кажется, я наконец нашёл решение для куплета.

— Прекрасно, — говорит Конор, ничего не подозревая.

Том следует за ним обратно в люкс. Как только дверь закрывается, я оседаю, едва держась на ногах. Место, где он коснулся меня, горит, будто обожгло кожу. Такая реакция на человека не может быть нормальной. Мне нужен психиатр.

— Одна десятка, — говорит Рен, всё ещё с зубочисткой во рту.

— Клем, — протягивает Грейсон. — Какая прелесть.

Его карие глаза блестят чем-то опасным, почти собственническим. Я на секунду задумываюсь, не стоит ли сделать вид, что прозвище мне неприятно, но не могу.

— Я просто хочу всем придумать прозвища, — спокойно объясняет Инди. — А ты что предпочитаешь — Грей или Кейс?

— Только не Кейс.

— А может, Джорджия? — предлагает Молли, не отрываясь от сверкающей радугой трассы на экране.

Пока Грейсон ворчит, что даже Кейс лучше Джорджии, я украдкой смотрю на Инди — она, по сути, только что спасла меня. Когда наши взгляды встречаются, её глаза озорно блестят, и я понимаю, что она всё поняла.

И к моему удивлению, это даже облегчает. Я выдавливаю слабую улыбку и мысленно готовлюсь к допросу, который она наверняка устроит мне, как только мы останемся наедине.

К тому моменту, как мы идём на саундчек, я едва держу глаза открытыми. Допиваю остатки кофе — чёрного, без сахара, отвратительного — и наконец набираюсь смелости попросить у Лайонела собственный. Он приносит его сразу, и я на секунду забываю, что действительно член этой группы — что я это заслужила.

После саундчека я наконец перезваниваю маме. У неё всё хорошо: Уиллоу подружилась с белкой на нашей улице, пьяных сообщений бывшим не было, боль — ни лучше, ни хуже, Бет и Майк по-прежнему недостаточно “шипперят” Фокса и Скалли. Но я никак не могу заставить себя рассказать ей про Тома и меня. Мы прошли этап, когда я боялась признаться в отсутствии профессионализма, и перешли к новому — теперь я боюсь, что она начнёт искать кольца для помолвки онлайн. Когда мы прощаемся, чувство вины оседает где-то в костях, глухо ноет.

Но сегодня — наш первый концерт на стадионе. Двадцать тысяч человек, арена, где обычно проходят хоккейные матчи, баскетбол и шоу поп-звёзд с блестящими бэк-танцорами. Я не нервничаю, но очень остро осознаю, насколько простое у Тома шоу. Рассеянный свет, искусственный дождь, лёгкая игра теней, немного дыма. И всё же — в центре он, с гитарой, а мы стоим сзади, покачиваясь у микрофонов и инструментов в джинсах и белых футболках.

— Клементина! — голос Джен возвращает меня в реальность. За паром от кофе вижу, как её красивая голова выглядывает в гримёрку. — Можешь отнести этот ИЭМ¹³ в гримёрку Тома? У Лайонела проблемы с фронтом, а у Пита — кризис с освещением. — Она сдувает прядь с лица и бормочет: — Почему хоть раз не может быть просто?

Молли не отрывается от подводки, Рен говорит по телефону.

— Конечно, — говорю я и спешу взять наушник. Джен исчезает так быстро, что её острый срез причёски почти царапает мне пальцы. Хорошее напоминание: да, я часть группы, но всё ещё на самой нижней ступеньке иерархии.

Коридор вибрирует от сдержанного возбуждения. Толпа внизу шумит, приветствуя местного разогревающего артиста, имя которого я уже забыла. Инженеры и техники идут быстрым шагом, неся всякие кабели и оборудование. Воздух густой от ожидания и искусственного тумана. Меня пробирает дрожь. Несмотря на усталость, я не могу дождаться, когда выйду петь. Когда выйду петь с ним.

Дверь в приватную гримёрку приоткрыта, и, когда я толкаю её, вижу Тома, полусидящего в кожаном кресле, в которое он еле помещается. Слишком длинные руки и ноги, и дрожь заставляет его колени подрагивать, будто резиновые мячики.

— Всё в порядке? — спрашиваю я.

— Конечно, — отвечает он, хотя голос напряжённый. — А ты что здесь делаешь?

Я закрываю за собой дверь, и нас тут же поглощает тишина. Стены явно звукоизолированы. Это даже не совсем гримёрка — настоящая, просторная, сейчас занята остальными ребятами. У Тома скорее бывшая кладовка, отреставрированная под комнату: два жёстких кожаных кресла и столик между ними, который явно когда-то стоял на веранде.

Слабый свет из-под низко висящей лампы окрашивает его глаза в тёмно-зелёный, почти хвойный оттенок. У стены — мини-бар с бутылками воды.

— Джен попросила принести тебе новый наушник, — протягиваю ему ИЭМ. — Ты точно в порядке? — Он выглядит бледным, даже для него.

— Нервы, — проводит ладонью по губам. — Раньше такого не бывало. — Он подаётся вперёд, будто хочет встать или что-то добавить, но замирает на полуслове.

У меня сжимается сердце. Наверное, именно поэтому он никогда не тусуется с нами перед выходом на сцену.

— Что изменилось? — тихо спрашиваю я.

— Давление, наверное. Ожидания высасывают из музыки весь кайф.

Второе кресло кажется слишком далёким, а стоять над ним я не хочу, поэтому просто опускаюсь на колени перед его дрожащими ногами.

— Чем я могу помочь? — шепчу.

На мне чёрная майка и мои «счастливые» джинсы с порванным местом под ягодицей. Тоже чёрные. И я невольно вспоминаю, как ему понравился этот цвет на мне тем утром в шоу у Джо.

Глаза Тома, полные тревоги, впиваются в моё лицо. Хотя я и не собиралась делать ничего двусмысленного, поза выдаёт меня с головой. Похоже, и на Тома она действует: я замечаю, как на его челюсти дёргается мышца.

— Ты и так уже мне очень помогла, — говорит он, и голос его становится ниже.

Мне хочется быть ближе. Передвигаюсь на коленях и устраиваюсь между его широко расставленных ног. Никогда не считала себя особенно миниатюрной, но сейчас, сидя на полу, зажатая между его огромных коленей, я чувствую себя как фирменная Tiny Girl™.

Я ласково глажу его по икре. — Правда?

Он моргает.

— Дай себе хоть немного признания. Я имею в виду… просто посмотри на себя.

Бока становятся чувствительными там, где к ним прикасаются его ноги. Его взгляд цепляется за мои губы, и я специально их смачиваю. Звук, который он издаёт, будто у него перехватывает дыхание. Потом он смотрит на мою руку, всё ещё лежащую на его икре, и тяжело сглатывает.

Я понимаю, что времени у нас почти нет, но самообладание окончательно проигрывает битву. Моя ладонь скользит выше — к его колену, потом вдоль бедра. Под поношенными брюками его нога — сплошное переплетение мышц. Он зажмурился, кулаки сжаты до побелевших костяшек.

Моя рука поднимается всё выше, и внизу живота пульсирует безумный жар. Я достигаю выпуклости его члена под тканью. Он твёрд, как камень. Когда я провожу по нему пальцами, он вздрагивает и глухо стонет. Его глаза распахиваются — тёмные, обжигающие, острые. Он наклоняется и бережно берёт моё лицо в ладони.

— Иди сюда.

По коже пробегает рябь мурашек. Его большой палец проводит по моей щеке. Но у меня — другие планы.

Я толкаю его назад и бросаю предупреждающий взгляд: не двигайся. Он огромный, развалившийся, как король, в кожаном кресле. Его ноги по обе стороны от меня, глаза дрожат, кадык ходит вверх-вниз, пока он смотрит, как я прикасаюсь к нему. Что-то в этом — в том, что я стою на коленях перед ним, дразня его, — сводит меня с ума.

Его возбуждение упирается в молнию, когда я большим пальцем провожу по головке. Интересно, сколько ему потребуется, чтобы кончить только от этого? Он запрокидывает голову, губы приоткрываются, бёдра рвутся навстречу — наверно, недолго.

Я сжимаю его сильнее. Задыхаюсь, когда его пальцы касаются моей нижней губы, чуть тянут её вниз. Он настолько высокий, что даже не должен наклоняться, чтобы достать до меня. Мой язык вырывается, касаясь его кожи, и он издаёт глухой, сдержанный стон.

В комнате становится слишком жарко. Майка липнет к телу — к соскам, к подмышкам, я вся вспотела. Рука Тома на моём лице, запутывается в волосах — а мне нужно гораздо больше. Я хочу лизать его ключицу, как собака. Хочу чувствовать его язык на изгибе груди. Хочу смотреть, как тот самый твёрдый, тяжёлый член, который я держу рукой, скользит в меня, пока он шепчет моё имя. Честно говоря, меня, возможно, стоит успокоить снотворным.

Я мокрая настолько, что он мог бы войти прямо сейчас. И я не могу удержаться, чтобы не сказать ему об этом.

— Я такая мокрая, — выдыхаю, голос дрожит. — Такая мокрая для тебя, Том.

Его пальцы крепче сжимают мои волосы.

— Да?

Я киваю, жалкая и ненасытная.

— Покажи мне, — приказывает он. Голос стал низким, как никогда.

Я отпускаю его, в тумане расстёгиваю молнию на…

— На сцену! — раздаётся за дверью голос.

Я взлетаю вверх, как фейерверк, Том — следом, со звоном ударяясь головой о низкую лампу.

— Чёрт.

Лампа раскачивается, и я едва сдерживаю смешок. Но смех застревает в горле, когда я снова смотрю на него — он возвышается надо мной, потирает ушибленное место, а другой рукой касается внутренней стороны моего предплечья. Мой взгляд упирается во внушительную выпуклость на его штанах, но он склоняется и мягко прижимает губы к моему лбу. — Это не то, что я…

В дверь стучат. — На сцену, Том, — это Джен.

— Я знаю, — хриплю я. — Не беспокойся об этом.

Адреналин бурлит в крови. Снаружи — двадцать тысяч голосов, скандирующих имя мужчины, чьи губы всё ещё нависают над моими.

— Удачи, — шепчу.