Если бы не моя малышка

31

Не то чтобы я надеялась, что дом окажется пустым, но когда она распахивает дверь, вариантов хуже, чем тот, что я вижу перед собой, трудно придумать. На пороге стоит моя мама — вся в своём великолепии, сто семьдесят восемь сантиметров длинных ног, в коротких шортах, крошечной майке и мужской фланелевой рубашке поверх. Волосы собраны в высокий хвост — блестят, как будто она только что вышла из рекламы шампуня. Хуже всего не это, а то, что из дома орёт Фейт Хилл, и сквозь музыку доносятся голоса, подхватывающие припев и требующие, чтобы мама вернулась к игре. Звучит не страшно? А эти голоса — Майк и Бет.

Глаза мамы расширяются, отражая мои собственные — она, кажется, не меньше удивлена моим появлением, чем видом Тома: он возвышается над нами, с лицом, избитым как у гладиатора, и одеждой, пропитанной кровью.

— Мам, — начинаю я. — Это Том Холлоран.

— Можешь не объяснять, я догадалась, — выдавливает она.

— Рад знакомству, Диана, — говорит он своим тёплым голосом, который совершенно не сочетается с разбитым носом и синяком на пол-лица. — Я много о вас слышал. Самое приятное.

— Клементина Бэмби Кларк, — мама ставит руки на бёдра. — Ты появляешься у меня на пороге после полуночи, за рулём чужой машины, с рок-звездой под руку и вся в крови… Это ты так наверстываешь упущенное за примерное поведение в школе?

Том ухмыляется, прикусывая язык.

— Так ты, значит, Бэмби?

— Бонни, — фыркаю я. — Можно войти? У него сломан нос.

— Ох, прости, конечно, проходите. — И я слишком поздно замечаю, что она, похоже, немного подвыпила.

— Большое спасибо, — кивает Том и пригибается, проходя в узкий коридор моего детства. Я будто попала в странную, искажённую версию реальности.

С лестницы слетает Уиллоу, скользит по полу и врезается в мои голени всем своим телом. Я чуть не падаю, но Том успевает поймать меня за плечи.

— Это Уиллоу, — говорю я, но он уже присел, чтобы погладить её за ушами и под подбородком.

— Красавица, — улыбается он. Потом выпрямляется и спрашивает у мамы:

— Можно в ванную?

— За углом направо, — отвечает она. — Аптечка под раковиной.

— Я пойду с тобой, помогу, — говорю я.

Но Том качает головой.

— Всё в порядке, я справлюсь. Не в первый раз перевязываюсь. Спасибо вам обеим.

Он исчезает за стеной, увешанной типично дианетиновскими фарфоровыми тарелками, а мама тут же разворачивается и с силой притягивает меня в объятия. Несмотря на возраст и весь этот хаос, я едва не растворяюсь в ней. Она пахнет так же, как всегда: тем же парфюмом Victoria's Secret, который разбавляет водой уже лет двадцать, и нашим любимым стиральным порошком.

— Я ужасно скучала, — говорю я, вдыхая её запах. — Так рада, что ты уже поправилась.

— Я тоже скучала, детка. — Она отпускает меня, держит за плечи и смотрит в глаза со всей своей драматичной серьёзностью. — А теперь выкладывай, юная леди. За что ты его ударила?

— Что? — я вырываюсь из её рук. — Я?

Мама лишь пожимает плечами.

— Отличная работа, между прочим.

— Диана! — раздаётся голос Бет. — Мы за тебя бросаем, если ты не перестанешь флиртовать с доставщиком пиццы и не вернёшь свою попу за стол!

— Быстро, — шепчет мама, подпрыгивая на месте от нетерпения. — Что происходит? Он мудак? Почему вы вернулись раньше?

— Нет, нет… — Лгать бессмысленно. В своём нынешнем состоянии мама будет донимать нас всю ночь, если я не скажу правду, а это последнее, что мне нужно — ни Тому, ни себе я этого не желаю. — Мы друзья, он классный. Он ударил парня, защищая меня. Мы взяли машину Эв, чтобы уехать от фотографов… Просто переночуем здесь, чтобы избежать журналистов. Уедем утром.

Дверь в ванную скрипит, и я слышу тяжёлые шаги Тома.

Глаза мамы сужаются с подозрением. — Клементина Б...

— Ладно, — шиплю я. — И да, мы спим вместе. Только, пожалуйста, не будь странной, я умоляю тебя...

— Умоляешь о чём? — спрашивает Том, засовывая руки в карманы. Кровь он уже смыл, волосы стянул в хвост, на нос наклеил полоску-бабочку вместо швов. Он выглядит чертовски хорошо — как боксёр после боя или герой из плохого квартала, с которым влюблённая героиня должна поступить благоразумно, но не может. Я изо всех сил стараюсь не пялиться.

— Умоляла… — мама быстро соображает, — чтобы я познакомила вас с нашими друзьями! Пойдёмте!

Она уносится вперёд и почти вприпрыжку поднимается по лестнице. Я не видела её такой бодрой уже сто лет.

— Твоя мама — чудо, — шепчет Том. — Прямо как ты, только одновременно — полная твоя противоположность.

Он прав, и я сжимаю его руку, чтобы сказать об этом без слов.

В кухне Бет и Майк сидят по разные стороны доски «Монополии». По столу разбросаны яркие купюры, рядом — старинные бокалы с вином. Одна бутылка уже пуста возле кучек денег банкира. Глаза Майка расширяются, когда он узнаёт Тома, а Бет, похоже, больше шокирована сочетанием его роста и раны на лице.

— Вы… Холлистер? — спрашивает она с ужасом.

— Да, — без малейшего колебания отвечает Том. — Приятно познакомиться.

Я едва сдерживаю смешок.

— Холлоран, Бет, — поправляю я.

— Но я, впрочем, откликаюсь на всё подряд, — весело добавляет Том.

Майк резко встаёт. — Чувак, я твой фанат. Уже неделю гоняю Kingfisher на репите.

— Спасибо, — Том прикладывает руку к сердцу. — Очень любезно.

— Майк, — представляется он, протягивая руку.

— Том, — отвечает тот, и они крепко жмут руки.

Я обнимаю Бет, объясняя, что никто серьёзно не пострадал, и тут Майк втягивает меня в тёплые, чуть чересчур близкие объятия — руки у него на пояснице, щёки соприкасаются. Когда он отстраняется, выглядит смущённым. Я заставляю себя не смотреть на Тома.

— Не думал, что увижу тебя раньше следующей недели, — говорит Майк.

— Мы попали в неприятности в Остине и решили переночевать здесь.

— И правильно сделали. Дом всегда открыт. — Мама усаживается обратно за стол. — Холлоран, хочешь быть башмачком или цилиндром?

— Мам, нет, — протестую я. — День был длинный, и…

— Том, пожалуйста, — прерывает он. — Башмачок пойдёт.

Мама удовлетворённо кивает, будто он прошёл какой-то тест, и вручает ему фишку. — Можешь сделать два хода подряд, чтобы догнать нас.

Я уже готова возразить, как вдруг раздаётся звонок в дверь. Уиллоу воет, будто нас осаждают, и я задаюсь вопросом, что я такого сделала в прошлой жизни, чтобы заслужить весь этот фарс.

— Это пицца, — радостно объявляет Бет. — Принеси, дорогая. Кошелёк у двери.

Я сдерживаю ворчание, оплачиваю пиццу своими гастрольными деньгами и возвращаюсь с большой коробкой пепперони, салфетками и бумажными тарелками. Игра уже идёт полным ходом.

— Я бросил за тебя, — сообщает Том, когда я сажусь рядом. — Боюсь, ты в тюрьме.

Он выглядит счастливым, жуя пиццу и вовлечённо следя за игрой, — и вся моя усталость куда-то исчезает. Да, Майк и Том Холлоран, играющие в «Монополию» за одним столом, — это, возможно, мой худший кошмар, но я никогда не видела Тома таким спокойным рядом с другими людьми. И я скучала по дому, по Уиллоу, по маме, по вечерам игр. Видеть её такой жизнерадостной стоит всей моей неловкости. Я сбрасываю сапоги, поджимаю ноги и устраиваюсь поудобнее.

— Хочу адвоката, — говорю я, хватая кусок. После ночи, где были кулаки, погоня и угон машины лучшей подруги, аппетит вернулся с удвоенной силой.

После своего хода мама уходит на кухню с голубыми кафельными стенами и, жуя, спрашивает: — Кофе хотите, вы двое?

— Мам, уже почти час ночи.

— Бет всё время подливает мне вино. Надо хоть немного протрезветь, если я хочу победить действующего чемпиона.

Хитрая улыбка Бет подтверждает Тому то, что все мы знаем: она настоящий монопольный маньяк.

— Я бы выпил чаю, если найдётся, — говорит Том.

— У нас нет Barry's, — отвечаю я. Когда он поднимает брови, я краснею до корней волос. — Я рылась у тебя в автобусе. Нашла твою заначку.

— Ах ты грязная, грязная шпионка, — ухмыляется он, и от этой улыбки меня чуть не сносит со стула.

— Ты совсем не такой, каким я представлял рок-звезду, — говорит Майк, пересчитывая свои жалкие остатки купюр. — Твоя «тайная зависимость» — это чай?

— Barry's — чай для простых людей, — говорю я. Том смотрит на меня так, будто готов сделать предложение.

— Что бы вы ни имели в виду, — бурчит Майк, явно раздражённый.

— Разбитый нос недостаточно рок-н-рольный? — усмехаюсь я.

— Уже лучше, — признаёт Майк.

— Вся его тихая, скромная манера — чистая игра, — говорю я. — На деле он законченный дегенерат.

— У меня шесть дорожек кокаина ждут, пока я останусь без присмотра, — подыгрывает Том. — Попробую расплатиться с проституткой вот этими монопольными деньгами и закончу ночь в тюрьме Черри-Гроув.

Картина настолько нелепа, что я начинаю смеяться.

Том тоже улыбается, но чем дольше я на него смотрю — с перевязанным носом, кубиками в руке, — тем сильнее меня разбирает.

— Господи, Клем, — говорит он, ухмыляясь.

Я пытаюсь взять себя в руки, но после всего пережитого смех накрывает как волна. Это просто смешно — Томас Патрик Холлоран, мировая звезда, сидит в моём доме, с перебитым носом, играет в «Монополию» с моей мамой и бывшим парнем, жуёт холодную пиццу и шутит о проститутках. Я знаю, какой у него любимый чай. И мы спим вместе.

— Я… — выдыхаю я, не в силах договорить. Глаза щиплет от слёз. Чем больше стараюсь успокоиться, тем хуже. — Всё нормально, я просто…

— Тсс, — Том смеётся, но в голосе есть забота. — Вдохни.

— Не настолько уж смешно, — говорит Майк, поджав губы.

— Согласен, — Том кивает, всё ещё посмеиваясь. — Совсем нет.

Но я уже не могу держаться прямо — трясёт от хохота.

— Церковный смех, — говорит мама. — Мы в молодости так называли.

— Точно, — улыбается Том, глядя на меня с тёплым весельем. — Знаешь, что нельзя смеяться, и именно поэтому не можешь остановиться.

— О боже, — выдыхаю я, наконец успокаиваясь. — Простите.

— Не извиняйся, — говорит мама, улыбаясь, когда я вытираю слёзы. — Я обожаю видеть тебя такой счастливой. Кофе или чай?

— Сама себе сделаю, — всё ещё смеясь, отвечаю я.

— Замечали, что она никому не даёт себе помочь? — говорит Том, наблюдая за мной.

— Замечали? — фыркает Бет. — Мы с этим живём с тех пор, как она была ребёнком. Не позволяла мне заплести ей косички. Ходила в школу с прядью посреди головы, которую каждый раз пропускала.

Она права, но дело не только во мне — мама тоже никогда не принимала подачек от других матерей Черри-Гроув. Все они, включая Бет, были старше её лет на двадцать. Она не хотела быть «бедной девочкой» — беременным подростком без мужа и денег. От неё я научилась: ничего нельзя просить, всё нужно делать самой. А всякий раз, когда она всё-таки пыталась опереться на кого-то, кончалось это слезами и ведром мороженого Phish Food.

— Я просто самостоятельная, — говорю я.

— Клементина, — мама бросает на меня тот самый взгляд, который умеют только матери. — Ты даже не позволяешь мне купить тебе таблетки от аллергии.

Том, не поднимая глаз от своих разноцветных купюр, говорит:

— А чих у неё, между прочим, очаровательный.

Я прячу улыбку, а мама, наблюдая за нами, мягко светлеет лицом. И вдруг Майк произносит: — Всегда был. Как у птенца.

Я мысленно целую Бет в обе щёки, когда она добавляет: — По-моему, больше похоже на сломанный дымовой датчик.

— Тоже верно, — соглашается Майк.

Я возвращаюсь с двумя кружками чёрного чая и бросаю кубики. Выпадает число, и я попадаю прямо на мамины оранжевые владения. Из груди вырывается мучительный стон.

— Плати, — говорит мама с дьявольским восторгом.

— А если я предложу тебе свои железные дороги? Или молодость и прекрасную кожу?

Мама только качает головой.

— Клементина Багси Мэлоун Кларк, в этом доме мы платим по счетам.

Я подчиняюсь, оставаясь почти ни с чем, и Том утешающе проводит ладонью по моему плечу. — А твоё настоящее второе имя — Бонни, да?

Я киваю, жуя пиццу.

— Разве оно не значит что-то по-ирландски?

— По-шотландски — красивая, — говорит он и бросает взгляд на маму, будто спрашивая подтверждения.

Она пожимает плечами. — А я просто фанатка Фэй Данэуэй.

— Это правда, — говорю я. — Мы как-то раз были Бонни и Клайдом на Хэллоуин. Мне было семь… и я была Клайдом.

Том выглядит довольным, будто именно этого и ожидал.

— Что? — мама надувает губы. — Я же сказала, что фанатка Фэй.

Стул Майка скрипит, когда он встаёт.

— Ну, по-моему, шотландское значение подходит тебе как нельзя лучше.

Это мило сказано, но атмосфера в комнате сразу меняется. — Спасибо, Майк.

— Пойду принесу ещё пива из подвала, — объявляет он.

Том тоже встаёт. — Могу помочь?

Я морщусь, замечая разницу в их росте, и мысленно прошу Тома сесть обратно.

— Нет, справлюсь, чувак.

Облако неловкости, которое остаётся после его ухода, просто удушающее. Бет не скрывает тревоги за сына, наблюдая, как он спускается по лестнице в подвал. Мама демонстративно бросает кости и получает дубль.

Желудок у меня сжимается.

— Пойду посмотрю, не помочь ли Майку с пивом.

На третьей ступеньке от пола мои глаза наконец привыкают к полумраку. Половина ламп на потолке давно перегорела, а мы с мамой слишком низкие, чтобы их заменить. Мы называли это настроечным освещением.

Майк просто стоит перед холодильником, освещённый его флуоресцентным светом, руки на бёдрах.

— Эй, — осторожно говорю я. Я не собираюсь спрашивать, что случилось. Я и так знаю. — Нам стоит поговорить?

— Боже… — Майк качает головой, глядя на ящики пива. — Ты ведь по уши в него влюблена.