Если бы не моя малышка

19

Хотя я и чувствовала, что по моему виду отчётливо понятно, чем я занималась, никто из участников группы и глазом не моргнул, когда мы с Томом влетели в гримёрку за несколько минут до выхода на сцену. Том быстро извинился перед всеми — без лишнего пафоса, без эго — и в ответ получил дружное «бывает», прежде чем мы вышли на сцену и отыграли для Портленда так же, как и везде: на полную. Только Грейсон не удержался от гадкого комментария, пока мы подключали микрофоны, — мол, откуда у меня синяк на локте и не бьёт ли Том женщин, когда напьётся. Я едва сдержалась, чтобы не влепить ему пощёчину.

Как и ожидалось, Джен — совсем другое дело. После концерта она выгоняет всех из комнаты, чтобы поговорить с Томом с глазу на глаз. По складкам на её обычно безупречном лбу я сразу понимаю — ему сейчас влетит. Получит словесную взбучку от Джен Гэблер, защищая мою пьяную, саморазрушительную задницу. Если это не ухаживания, то я не знаю, что.

— Мне так, так, так жаль, Клементина, — сокрушается Инди, когда мы бредём через высокую траву возле площадки. Не успеваю сделать и шага, как она обнимает меня, раскачивая из стороны в сторону. — Джен орала на меня из-за какой-то катастрофы в Инстаграме, потом я побежала за жёстким диском в другой автобус, а водитель сказал, что все на месте, ведь Молли была в твоём автобусе, и я подумала, что ты с ней, и…

— Инди… — я осторожно выскальзываю из её объятий. — Всё в порядке. Я вас ни в чём не виню.

— Слава богу. — Она прищуривается. — Но если бы винила, я бы заслужила.

На моих губах появляется улыбка.

— Но я не виню.

Воздух пропитан солью у моря и залит щедрым светом урожайной луны. Молли идёт рядом, молчит, но по тому, как она непривычно закусывает губу, я понимаю — что-то её гложет. Мы уже почти у автобуса, где-то неподалёку толпа фанатов всё ещё орёт под сценой имя «Холлорана», когда Молли вдруг останавливается.

— Прости и меня.

Инди удивлённо смотрит на неё.

— За что? — спрашиваю я.

Молли скрещивает сначала ноги, потом руки — будто всё тело протестует против признания. — Я бросила тебя и пошла целоваться с Питом.

— Я сама виновата, что нажралась. На самом деле, я вам всем должна спасибо, что не сдали меня группе. И Конору тоже.

Глаза Молли — кошачьи, свирепые, подсвечены лунным светом. Когда она смотрит прямо на меня, кажется, будто колдунья.

— Если честно, я тогда всё ещё злилась из-за дуэта. Но я слышу, как ты поёшь каждую ночь… Твой голос лучше подходит. Это просто безумие.

От неё это значит больше, чем я ожидала. Молли не из тех, кто разбрасывается комплиментами. И уж точно не делает их ради приличия.

— И даже если бы не так, — добавляет она, — мне не следовало бросать тебя одну. Особенно в таком состоянии. Так друзья не поступают. Так что… извини, по-настоящему.

Инди подходит ближе. — О, Молли…

— Всё нормально, — отмахивается та, потом смотрит на меня. — Главное, что мы в порядке?

Я хочу обнять её, но не уверена, как она воспримет.

— Мы определённо в порядке.

— Отлично. — Удовлетворённая, Молли снова идёт вперёд по траве к парковке, где ждут автобусы.

— Вот это было ново, — шепчет мне Инди.

И действительно — ново. Не только то, что я впервые увидела уязвимую Молли, но и то, что она решилась показать эту сторону, чтобы всё исправить. Где-то по дороге эти женщины стали для меня чем-то большим, чем просто новыми подругами.

И хотя в основном от этой мысли у меня внутри тепло и уютно, как от детских воспоминаний о дружбе, есть и лёгкое покалывание вины, будто пылинки в солнечном луче. Почему я до сих пор не рассказала им правду о Томе и обо мне?

Через два дня мы уезжаем из Мэна в Массачусетс. Я буду скучать по сливочным лобстерам и живописным парусникам, но, честно говоря, не могу дождаться возвращения на дорогу. В этом есть что-то затягивающее — бескрайность этой страны. Каждый город приносит новый вид, новые звуки, новый вкус в воздухе. Я запоминаю каждый миг — первый аншлаг в Мемфисе, прогулку по Французскому кварталу Нового Орлеана, позорную попытку сыграть в казино в Атлантик-Сити — собираю их в мысленный альбом, к которому смогу вернуться, когда стану официанткой в «Happy Tortilla» в свои сорок.

И всё же ночная тряска из Бангара в Бостон по неровной дороге — удовольствие сомнительное. Спать в крохотной койке, словно в режиме «отжим» — сомнительная роскошь. Мы выехали поздно, ведь путь недолгий, так что сейчас, наверное, часа три ночи? Хотя понятия не имею: стоит только взять телефон, и я обречена листать ленту до самого рассвета, когда солнце просочится сквозь мой хилый занавес.

Ни Инди, ни Молли за последние два дня не задали ни единого вопроса о моём внезапном дорожном приключении с Томом. Что, конечно, облегчение.

Полное облегчение.

Совсем-совсем не раздражает.

Но если бы это и было раздражающим — а это, конечно, не так, — то только потому, что даже мои подруги, те самые, которым я ни слова не говорила о своих глубоко укоренившихся проблемах с доверием в отношениях, не могли бы представить себе сценарий, в котором между мной и Томом произошло хоть что-то отдалённо пикантное. И, возможно, это меня раздражает именно потому, что я знаю — они правы. Всё это, что происходит между нами, явно больше, чем моё изначальное «всего лишь поцелуй», — лишено всякого смысла. И, кроме того, что оно обречено, как и все романтические порывы в моей жизни, оно ещё и абсолютно нелогично. Настолько нелогично, что ни одному члену группы и в голову бы не пришло такое, даже если бы они пустили в ход всю свою грязную фантазию.

Помимо этого неотвязного чувства любовного обречения, которое тянется с тех пор, как мы с Томом целовались в машине Ретта, мне не даёт уснуть ещё и то, как сильно я хочу рассказать обо всём Молли и Инди. Сказать, что у меня свидание с Томом в Нью-Йорке всего через несколько дней. Но даже если бы он не просил держать наш поцелуй в секрете, давайте будем честны — я до смерти напугана.

Я ведь ничего не сказала даже своей маме. Когда мне было восемнадцать — не тринадцать, не семь, не тот возраст, когда такие истории звучат умилительно, — перед премьерой Магазина ужасов, мы с Эверли так сильно смеялись, что я описалась прямо в костюме Одри. Первое, что я сделала — позвонила маме. У неё как раз была своя мини-леопардовая версия этого платья, и она примчалась за десять минут до начала, несмотря на приступ боли. К чему я всё это — я рассказываю маме абсолютно всё, без малейшего стыда.

Но эти два поцелуя — всего два поцелуя с этим парнем — кажутся настолько эмоционально ошеломляющими, что я едва могу подобрать слова.

Привет, мам, я поцеловалась с Холлораном дважды, и теперь мне кажется, будто кожа на теле стала мне мала, а сердце подключено к какому-то генератору на перегрузке, как только он входит в комнату, и я всё время умираю от желания спросить у него всё, что угодно, и записывать его ответы в блокнот, который потом перечитываю перед сном, как фанатка, но всё в порядке, всё абсолютно случайно. А у тебя как дела?

Когда мысли закручиваются в спираль, а сердце подступает к горлу, я сдаюсь и начинаю шарить в жёстких, крахмалистых простынях в поисках телефона. Ледяной голубой свет прожигает глаза, и я щурюсь, спешно убавляя яркость. Полуслепая, различаю: 3:41.

А под этим — сообщение с неизвестного номера. Отправлено в полночь. Наверное, я его пропустила, когда пыталась заснуть после концерта.

Открываю и вижу:

Привет, это Том.

А минутой позже:

Холлоран.

Я не могу удержаться от глупой школьной улыбки и набираю ответ:

Привет, Том Холлоран.

Добавляю его в контакты, блокирую экран — и снова погружаюсь в густую, давящую темноту. Переворачиваюсь на другой бок — не помогает. Тру ступни друг о друга, как возбужденный кузнечик. Откидываю их к стене, где с другой стороны лежит голова Рен.

Успокойся, приказываю себе. Спи.

Я как раз думаю, не перепрыгнули ли мы через другую автобусную кочку, когда у бедра вибрирует телефон, и всё тело напрягается. Я ещё никогда не открывала его так быстро.

Том Холлоран: Почему не спишь? Почти четыре утра.

Если бы у меня была хоть капля силы воли, я бы отложила телефон и ответила утром. Вела себя сдержанно — как всегда учила мама. Но, увы, сила воли у меня на уровне грейпфрута.

Клементина: Могла бы спросить тебя то же самое.

Он отвечает мгновенно.

Том Холлоран: Сова, помнишь?

Клементина: Точно, точно. Жуть.

Том Холлоран: А ты?

Клементина: Я чутко сплю. Думаю, на последней кочке мы проехали так, что у меня челюсть из сустава вылетела.

Том Холлоран: Только не твоя прекрасная челюсть!

Моя улыбка — просто позор.

Клементина: Трагедия, знаю.

Том Холлоран: Возвращайся сюда.

Я читаю это. Потом перечитываю. Моё сердце встаёт, хрипит, держась за колени.

Возвращайся сюда.

Мысль о всей его тяжести, прижатой ко мне под простынями — о его тепле, его запахе…

Появляется пузырёк набора текста, потом исчезает. Я почти вижу, как он сидит там, переживая, что был слишком прямолинеен, не зная, что сказать дальше. Но я тоже в растерянности. От того, насколько сильно мне хочется, чтобы он обнял меня в этой тихой темноте, становится немного страшно.

Наконец он добавляет:

Том Холлоран: Эта кровать покрепче.

Том Холлоран: И станет теплее, если ты будешь в ней.

Я пишу ответ, пока не сделала чего-то, о чём мы оба пожалеем.

Клементина: Плохая идея!

Том Холлоран: Согласен. Неприлично даже предлагать такое.

Клементина: Ты чудовище. Спокойной ночи.

Том Холлоран: Спокойной ночи.

Я всё ещё улыбаюсь, когда блокирую телефон и переворачиваюсь на бок. Хотела бы, чтобы он не был таким милым и остроумным. С таким обаянием чувства не испаряются после одной грязной ночи, как если бы он был просто красивым лицом. Наоборот, видя, как он терял над собой контроль, задыхался от моего имени, — всё это только усугубляет эти чертовы чувства.

Возвращайся сюда.

Эти слова вспыхивают неоном в моей голове. Я буду мечтать о них. Проговорю их случайно, когда захочу заказать кофе.

Возвращайся сюда.

Внезапно я распахиваю глаза.

А вдруг он не понял, что я шутила? Вдруг думает, что расстроил меня? Он же так переживал из-за разницы в возрасте и всей этой «власти» между нами в первую ночь.

Боже, он, наверное, сходит с ума, думает, что мне стало некомфортно.

Я отправляю следующее сообщение, не раздумывая:

Клементина: Ну так… во что ты одет?

Вот. Флиртово, игриво.

Он поймёт, что я шучу — хотя я как бы и не шучу. Во что он, интересно, одет? Спит голый? Не думаю, что смогла бы выдержать это знание. Мой мозг лопнул бы, как спелый помидор под чьей-то подошвой.

Сквозь тихий рокот шин по асфальту я слышу низкий смешок за тонкой стенкой.

Том Холлоран: Хронического секс-текстера не остановить.

Теперь смеюсь уже я. Прячу лицо под одеялом. Он пишет снова, не дав мне придумать остроумный ответ.

Том Холлоран: Ничего привлекательного, боюсь.

Клементина: Проверим.

Том Холлоран: Спортивные штаны из Тринити-колледжа, у которых давно растянулась резинка. Волочу их за собой, как нищий студент.

Чёрт бы его побрал.

Клементина: О, нет.

Том Холлоран: Всё так плохо?

Клементина: Нет… это чертовски горячо.

Том Холлоран: ЧТО?

Я смеюсь так громко, что чуть не разбудила весь автобус. Уверена, он меня слышит.

Клементина: Свободные штаны подчёркивают то самое V! Женщины это обожают.

Том Холлоран: Женщины или ты?

Том Холлоран: И что за V?

Клементина: Ну, эти линии по бокам на мужском прессе.

Клементина: Которые как бы указывают вниз.

Клементина: Ладно, подожди, я загуглю.

Том Холлоран: Я заинтригован.

Я прекращаю наш разговор, чтобы загуглить, как называются эти мышцы. Оказывается, они образуются там, где косые мышцы живота встречаются с поперечной, но в народе известны куда менее научным именем.

Клементина: О боже, это ужасно.

Клементина: Эти слова для обозначения этих V-линий.

Том Холлоран: Мы зашли слишком далеко, чтобы останавливаться.

Клементина: Нет, тебе не понравится.

Том Холлоран: Давай. Говори.

Мои щёки вспыхивают от двойного смысла, которого он даже не замечает.

Клементина: …

Клементина: Канавка для спермы.¹²

Теперь я точно слышу, как он смеётся. Я тоже улыбаюсь, сидя одна в свете телефонного экрана.

Том Холлоран: Какие ужасные вещи я мог бы сделать с этой информацией…

Клементина: Я же предупреждала!

После этого Том не отвечает, а я смотрю на экран, пока тот не гаснет. Моё тело гудит, будто я приняла дозу кофеина. Его остроумие, этот тонкий, но откровенный флирт — я, как наркоманка, готова на всё ради ещё одной дозы. Но последней писала я. Так что если разговор закончится здесь — пусть.

Автобус подпрыгивает на очередной кочке, пружины в матрасе скрипят подо мной. И вдруг телефон вибрирует в ладони, озаряя мою полку бледно-голубым светом.

Том Холлоран: Твоя очередь.

Я задерживаю дыхание.

Том Холлоран: Во что ты одета?

Из его уст это звучит в сотню раз сексуальнее. Меня бросает в жар, будто кондиционер выключили. На деле на мне ничего особенного — огромная футболка и трусики, как каждую ночь. Я раздумываю соврать: шёлковая ночнушка. Пояс с подвязками. Гольфы до колен, если тебе такое нравится. Или даже снять всё и написать ничего — пусть будет правдой. Но все эти варианты пахнут отчаянием. Пока я печатаю и стираю уже шестой ответ, он пишет снова.

Том Холлоран: Клементина. Во что ты одета?

Святое дерьмо. Мой живот проваливается вниз, пока я печатаю.

Клементина: Потрёпанная футболка школьного театра (Кабаре) и кружевные микроскопические танга.

Отправляю, бросаю телефон к ногам и закапываю лицо в подушку. Минуты тянутся мучительно медленно. Тишина давит. Я жалею обо всём, что привело меня сюда. Ответ получился не сексуальным. Или слишком сексуальным? Слишком старалась? Или наоборот?

Я уже смирилась с тем, что он не ответит, и мысленно готовлюсь к жизни в программе защиты свидетелей, когда вибрация у большого пальца ноги заставляет меня вскрикнуть.

Я срываю простыни, лбом ударяюсь о потолок, нахожу телефон и открываю сообщение быстрее, чем носки скользят по паркету.

Том Холлоран: Иисус Христос, Клементина.

Моё тело вспыхивает, как рождественская ёлка.

Я перечитываю сообщение раз пятнадцать. Слышу его густой ирландский акцент — хрипловатый, с сиплой усмешкой в ночной тишине. Иисус Христос, Клементина.

Том Холлоран: Ты убиваешь меня этим.

Клементина: Хочешь, сделаю хуже?

Том Холлоран: Прошу, да. Сделай мне хуже.

Клементина: Без лифчика.

Том Холлоран: Иду под ледяной душ. Обещаю, не буду думать о том, что под твоей футболкой из Кабаре. Спи, жестокая, жестокая женщина.

Мои бёдра сами собой сжимаются, и я прячу идиотскую, довольную улыбку. Почти пять утра, а я никогда не чувствовала себя бодрее. Может, я вообще больше никогда не засну.

Трубы душа за стенкой начинают скрипеть, и раздаётся шум воды.

Том действительно пошёл в душ.

Весь — высокий, жилистый, тёмноволосый, шесть футов и шесть дюймов чистого искушения. И всё это — из-за меня. Он стоит там, голый, под ледяными струями, всего в футе от меня, потому что я это сказала.

Сегодняшний вечер оказался не лучшим для моего эго. Я сдерживаю порыв сбежать из своей койки и забраться к нему. Есть искушение отправить ему откровенное фото, чтобы свести с ума после душа, но я решаю не прибегать к садизму — ещё один минус в том, чтобы искренне нравился человек. Мой взгляд на наш флирт полностью изменился. Теперь в нём есть что-то пугающее. Возможно, у меня никогда не было такого секса, каким он, вероятно, будет с ним — если мы переспим, я уверена, после этого все остальные мужчины будут для меня испорчены. Я уже никогда не буду прежней.

И что пугает сильнее всего — кажется, меня это совсем не заботит.