Если бы не моя малышка

7

Неделя в туре Кingfisher проходит куда лучше, чем тот первый вечер в Мемфисе. Сегодняшняя толпа в Роли такая же шумная — и больше, чем в Атланте и Шарлотте вместе взятых, — но я уже не нервничаю так, как раньше. Я понимаю, что делаю. Выступления Холлорана всё ещё производят на меня впечатление, но я больше не на грани слёз, и с той самой ночи не пропустила ни одной реплики — считаю это двойной победой.

Вот только к жизни в дороге я так и не привыкла. Каждый новый город переворачивает девяносто процентов того, что я знала о мире. Каждая главная улица, каждый новый пейзаж напоминают, как узко я раньше смотрела на всё вокруг. В Черри-Гроув меня до сих пор зовут «выпускницей с лучшими оценками», а в группе я выигрываю в «Я никогда не…» — у меня ни один палец не опускается. Я просто видела и делала в жизни гораздо меньше, чем все остальные здесь.

И всё же сомнения — ничто по сравнению с усталостью. Я постоянно забываю, какой сегодня день и ела ли я вообще. Дело даже не в концертах — в старшей школе я могла петь, танцевать и играть два часа подряд и заканчивала вечер полная энергии. Нет, всё дело в жизни на автобусе.

Моя койка под койкой Молли, и почти каждую ночь они с Питом устраивают такие акробатические номера, будто цель — прорвать матрас и свалиться на меня. Молли совсем не стесняется, а Пит звучно выражает восторг. Даже когда эти голубки наконец засыпают, сверху доносится храп, а Рен, Коннор и Грейсон продолжают играть в карты и пить пиво до рассвета.

И всё же никакие звуки не сравнятся с грохотом колёс автобуса по неровным дорогам, когда ты зажат в своей крошечной нише. Одна мысль о том, что впереди ещё семь недель такого, уже добавляет мне морщин. Поэтому я вынуждена нарушить клятву, которую дала Инди и Молли, — пойти с ними сегодня вечером.

— Только не злитесь, — умоляю я, когда мы выходим из площадки в прохладную ночь. Машины сигналят у заграждения, фанаты кричат вдоль улицы, дожидаясь Холлорана. — Клянусь, в Ричмонде — я вся ваша.

— Там нет ночной жизни, — дуется Инди. — А этот бар — тот самый, где Курт Кобейн врезал парню из Pearl Jam!

— Якобы, — уточняет Молли, рассматривая свои чёрные ногти.

— Якобы, — послушно повторяет Инди.

Я улыбаюсь. Они странная парочка. Инди — почти колибри в человеческом обличье, а Молли, возможно, ведьма. Но они неразлучны, и я искренне рада, что они так быстро приняли меня.

— Простите, — говорит кто-то сбоку, и я чувствую лёгкое касание. Холлоран проходит мимо, его глаза на миг встречаются с моими. Капюшон надвинут на голову, волосы закрывают половину лица. Он похож на красивого, печального друида. Его глаза бездонны. — Привет, — произносит он тихо.

От его голоса у меня, как всегда, проваливается живот. Не только из-за глубины, но и из-за мягкости — в разговоре он звучит совсем иначе, чем когда поёт.

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова не выходят. Пустые облачка реплик парят над головой. Мерцающий курсор.

Он хмурится. Мгновение чистого недоумения у нас обоих. Почему я не могу заговорить? Мы оба задаёмся этим вопросом, но именно я должна знать ответ. Он почти тянется ко мне — будто хочет убедиться, что я в порядке. Но тут его быстро проводят через толпу, и он исчезает в машине вместе с Джен.

— Клементина? Бар Курта Кобейна? — напоминает Инди.

Это было странно. Я просто смертельно устала.

— Как бы ни звучало заманчиво… — начинаю я.

— Ты вчера тоже не пошла, — жалуется Инди. — Ты что, нас ненавидишь?

Молли поднимает взгляд. Её губы блестят в свете фонаря, и я понимаю: ей бы, возможно, было всё равно, если бы я её ненавидела, но если я обижу Инди — она выцарапает мне глаза. Я моргаю дважды, чтобы избавиться от картинки.

— Нет! Совсем нет. Просто сегодня у нас впервые нормальный отель, а значит — настоящая кровать. И мне нужно повторить новые песни из сет-листа. Пожалуйста, отпустите меня сегодня, и я клянусь, в следующем городе, где есть ночная жизнь — пойду с вами. Атлантик-Сити?

Инди задумывается, а я затаиваю дыхание. Мне это необходимо — и для тела, и для психики. Но я не хочу их разочаровывать.

— Ладно, — вздыхает она, беря Молли за руку. — Учись, а мы напьёмся. Но я тебя предупреждаю: в Атлантик-Сити ты моя. — Она зловеще смеётся, и её веснушки сжимаются на носу, а Молли даже усмехается.

— Договорились, — говорю я.

В отеле меня встречает белоснежный оазис — просторная комната и мягкая кровать.

Я сбрасываю сапоги, бросаю сумку на стол и с разбегу падаю на одеяло. Чистая хлопковая ткань обнимает меня, и усталость, наконец, отпускает.

Я звоню маме, как и каждую ночь, но вызов уходит в гудки — видимо, она уже спит. Представляю, как она храпит под Секретные материалы, и в груди отзывается лёгкий укол тоски по дому.

Но он другой, чем я ожидала. В нём есть даже капля облегчения — быть здесь, а не там.

После сникерса из мини-бара и долгого горячего душа, я наконец-то почти почувствовала себя человеком — маска для лица сделала своё дело, а те неприятные чувства, связанные с домом, я списываю на недосып. Теперь можно сосредоточиться. Мне нужно выучить тексты и отрепетировать вокал. Устроившись поудобнее под одеялом в гостиничном халате, я открываю страницы.

Джен заметила, что акустические песни в середине сета снижают энергию публики, поэтому она заменила их двумя более зажигательными блюз-роковыми хитами Холлорана. Один из них, “Heart of Darkness”, я узнала сразу — он есть в моём редко используемом, но жизненно важном плейлисте “Feeling Hot Tonight”. Второй, “Meadowlark” — бодрая песня, в которой упоминаются бузина и нежные чешуйки стрекоз, — была для меня новой, и обе требовали пары часов индивидуальных репетиций, чтобы избежать повторения мемфисского провала.

Я учу новые страницы так, будто готовлюсь к экзаменам. Потом прохожу весь сет-лист ещё раз, чтобы убедиться, что он отпечатан в мозгу навсегда. Два часа вокальных упражнений и всего один звонок с жалобой от ресепшена позже — и я чувствую себя уверенно.

Мой взгляд скользит к кровати напротив. Молли скоро вернётся, значит, у меня осталось совсем немного благословенного одиночества. Обычно я не считаю себя нелюдимой, но этот тур… Я никогда не была в летнем лагере и не жила в общежитии, поэтому не могу вспомнить, когда у меня было так мало личного пространства — и так надолго. Принять душ в гастрольном автобусе — почти олимпийский вид спорта, где нужно соблюдать баланс между гигиеной и тем, чтобы случайно не показаться Грейсону, который почему-то всегда оказывается поблизости, когда я заканчиваю.

Я морщусь от этой мысли. Он симпатичный, но в том, как он разговаривает — со мной, с женщинами, которых подцепляет после концертов, — есть что-то до раздражения самоуверенное. Может, я странная, но мне кажется, куда привлекательнее, когда парень считает именно тебя призом, а не себя. Холлоран мог бы прочитать Грейсону целый симпозиум на эту тему.

В возрождении я тянусь как луг, укрываю свою милую от охоты. Она рождена лисицей, я — живая изгородь, любую её ношу возьму на себя.

Эти строчки из сегодняшнего занятия словно выгравировались у меня в голове.

Она качается, чудо грации, менее смертная, чем воплощённое небо. Но в Ад она тащит меня, когда её совершенное тело в чужих объятиях.

Вот это — преданность. Поклонение. Желание.

А дальше — только сильнее. Вот ещё его тексты:

Дыши быстрее, чем твоя добродетель, жар на коже нов, я бы снял с тебя всю ломоту и дрожь. Представь это, детка — жар моей любви к тебе.

Или:

Чем дольше её нет, тем меньше нужно, чтобы поверить — моя ладонь снова её. Свет гаснет, половина виски выпита, я довожу себя до изнеможения, пока она не вернётся.

Я непроизвольно сжимаю ноги под простынёй. Дело вовсе не в нём, просто столько его песен — о сексе. Я только что три часа изучала поэтические описания утончённой похоти. А одна я, вероятно, не останусь ещё неделю. Мы в гостинице лишь потому, что завтра нет концерта и в Ричмонд ехать только после обеда.

Я гляжу на телефон: 00:46. Но у меня часовой пояс вперёд — может, Майк ещё не спит?

Обычно мы не делаем этого часто, но в Черри-Гроув особо нечем заняться. Иногда ночи бывают длинные, смены — скучные, и кто лучше друга с проверенной химией, поможет тебе… расслабиться?

Я выключаю прикроватную лампу, погружая комнату во тьму. Потом набираю сообщение.

Клементина: Привет. Не спишь?

Майк Стэнуэлл: Меня только что превратили в плохое клише.

Улыбка тянет губы, и я начинаю развязывать пояс халата.

Клементина: Ты жалуешься?

Клементина: Я одна в гостиничном номере, вдруг это изменит твой ответ.

Пока жду ответа, мои пальцы лениво скользят по груди, вызывая приятное напряжение между ног. Я представляю руки Майка — как они скользят по бокам… его хриплый стон, длинные пальцы с мозолями от гитары, сжимающие сосок чуть сильнее, чем нужно… его низкий голос с ирландским акцентом, вырывающий из меня тихий стон, когда он с почти болезненной нежностью говорит, какая я послушная, позволяю ему играть мной, как...

Жужжание телефона заставляет меня распахнуть глаза и замереть. Щеки горят и от возбуждения, и от стыда. Я вовсе не собиралась думать о…

Неважно. Очередной признак дикого переутомления и переизбытка песен Холлорана. Пора спать. Я смотрю на экран, готовясь мягко свернуть тему.

Майк Стэнуэлл: Завтра я себя за это возненавижу, но у тебя минута найдётся?

Я снова завязываю халат и быстро отвечаю.

Клементина: Конечно. Всё в порядке? Это не про мою маму?

Майк: Нет-нет. С ней всё отлично. Ничего серьёзного, просто если у тебя есть минутка.

Я с облегчением выдыхаю и набираю его номер.

— Привет, — отвечает Майк на первом гудке.

— Привет, — говорю я, чувствуя лёгкое смущение. Весь смысл секстинга как раз в том, что не нужно разговаривать. — Что случилось?

Майк вздыхает на другом конце линии. Вздох звучит устало. Может, с оттенком сожаления. У меня учащается сердцебиение, будто я сделала что-то не так. За окном, в узкой полоске между плотными шторами, виднеются тусклые уличные фонари. Я встаю с кровати и надеваю гостиничные тапочки.

— Майк?

— Да, я здесь, — говорит он. — Слушай, Клементина, это прозвучит… — его голос замирает, будто он подбирает слова.

— Прозвучит… как?

— Глупо, наверное. Но то сообщение… было, мягко говоря, отстойным.

Даже находясь одна в стерильно чистом номере, я широко раскрываю глаза, будто могла бы разделить своё изумление с кем-то ещё.

— О. Я думала… — начинаю я.

— Я знаю. И я ничего не сделал, чтобы ты подумала иначе, так что вся ответственность на мне. Просто… не знаю, с тех пор как ты уехала… — он снова вздыхает. Я начинаю ходить по комнате — я никогда не слышала, чтобы он столько вздыхал. — Я скучаю по тебе гораздо сильнее, чем ожидал.

Во рту пересохло. Бутылка воды у кровати пуста, а в мини-баре осталась только одна — Молли понадобится утром.

— Я просто привык, что ты всегда рядом, понимаешь? А потом я пытался тебе дозвониться два дня назад…

Меня начинает охватывать тревога. Мне нужна вода. Беру карточку от номера и кредитку и выскальзываю в ослепительно яркий коридор, не убирая телефон от уха. Я помню, что где-то здесь должен быть автомат с напитками.

— Но теперь ты всё время занята… Я был тем, кто писал первым четыре раза подряд. И да, мне стыдно, что я это считаю.

Этот лабиринт коридоров кажется бесконечным, и я начинаю жалеть, что не надела бюстгальтер и не сняла звёздочки-пластыри со лба. К счастью, за очередным поворотом я вижу табличку с надписью ice machine, а рядом...

Бинго. Автомат.

— …и после того твоего сообщения сегодня… Я просто должен знать — ты вообще могла бы снова увидеть во мне кого-то большего, чем друга, с которым трахаешься?

Я останавливаюсь прямо перед рядком газировок.

— Вау.

— Прости, — очередной вздох. Он, наверное, уже побил мировой рекорд. — Можно было сказать иначе. Я просто… всё ещё чувствую что-то к тебе. Прости, если это всё портит.

Как я могла не заметить, что Майку больно? И что я к этому причастна?

— Нет, это я виновата. Я была ужасно эгоистичной.

— Нет-нет, не надо.

— Не надо чего?

— Вот этого. Твоего все должны быть счастливы.

— Но я хочу, чтобы ты был счастлив.

— Чёрт побери, Клементина.

Я сильнее прижимаю телефон к уху.

— Я не… Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

— Просто скажи правду. Ты можешь представить, что мы снова вместе? Ты правда хочешь быть одна всю жизнь? Не знаю… Может, нам стоит перестать общаться на какое-то время.

Молчание. Только дыхание Майка на другом конце. Кажется, он собирает терпение. Я довожу одного из двух своих друзей до нервного срыва. А я понятия не имею, что ответить. Я не хочу отношений с Майком. Не только из-за того, что они всё равно закончатся — мне не хочется ни начала, ни середины, ни конца. Мне нравилось, как всё было. Но теперь, очевидно, это уже невозможно.

И всё же я не хочу его терять. Он для меня важен. И для моей мамы тоже…

Автомат со своими яркими цветами словно насмехается надо мной, пока я пытаюсь подобрать слова.

— У меня нет ответов, — наконец произношу я. — Хотела бы, чтобы были… Но я точно знаю, что не должна была пытаться завести секстинг с тобой. Это было бестактно.

Майк издаёт приглушённый звук. Возможно, пнул что-то.

— Не то, чтобы я тебе признался в своих чувствах.

— Я должна была догадаться.

— Конечно, нет. Ты же считаешь, что все вокруг такие же антиэмоциональные, как ты. А я сам всё начал в первый раз, так что… Просто… Я очень о тебе забочусь. Ты же знаешь. Я не хочу быть твоим другом ради секса.

От вины мне становится жарко. Я заправляю влажные волосы за уши.

— Я поняла. Больше такого не будет.

— Когда ты вернёшься, поговорим. О том, чтобы начать всё заново. Или о чём-то другом. Чего бы ты ни хотела. От меня. От нас. Если вообще чего-то хочешь.

— Да, — говорю я, чувствуя, как сжимается горло. Я ненавижу всё это. — Конечно.

— Пойду спать. Спокойной ночи, Клементина.

— Спокойной ночи. — Теперь уже я вздыхаю. — И прости ещё раз.

Связь обрывается. Я пытаюсь купить воду, но автомат принимает только наличные, а у меня их нет. Прижимаю лоб к ярко-синему пластику. Неудовлетворённая и раздражённая, я громко стону от собственного идиотизма. Почему, когда он хочет развлечений, всё нормально, а когда я — я "использую его"? Почему я такая безнадёжная в человеческих отношениях? Я будто инопланетянка.

— Парень, который расстроился из-за секстинга. Такое не каждый день увидишь.

Если минуту назад я пылала от стыда, то теперь всё это пламя стекло вниз — и я оборачиваюсь, уже зная, чей это голос.

Холлоран.