Если бы не моя малышка

1

— Посвящать всю свою жизнь погоне за другим человеком — при том, что все мы по своей сути несовершенны — и ожидать, что этот самый несовершенный человек исправит все твои сломанные части, чтобы ты мог убедить себя, будто снова цел, — верный рецепт разочарования. — Я тянусь за очередным чипсом и макаю её наполовину в сальсу. — Если честно, раньше в этом было больше смысла. Когда-то женщине действительно нужен был партнёр, чтобы иметь крышу над головой или еду на столе. А мужчине — жена, чтобы родить наследника для его сапожного дела или королевства, или что там у него было. Но сейчас всё по-другому, понимаешь? Это как-то… устарело.

Я закидываю чипс в рот. И только тогда замечаю, как лицо мужчины напротив замирает в выражении ошеломлённого неверия. Его идеально уложенные гелем волосы даже не шелохнулись, когда он медленно отпил воды через трубочку. В ресторане слишком громко играет Mariachi, и я чувствую, как смущение поднимается по шее.

— Ты считаешь, что любовь… устарела? — спросил он.

Я дожёвываю, подбирая слова.

— Я считаю, что стремление к отношениям превыше всего — устарело. Сейчас очень трудно найти такие, которые стоит удерживать. А даже если повезёт, всё равно придётся страдать так или иначе. В жизни ведь есть занятия и попроще, согласись?

— Ага… — Он откидывается назад, стараясь незаметно проверить время на телефоне в кармане. — Понимаю, о чём ты.

Я вздыхаю. С Гелем для Волос у нас ничего не выйдет.

— Всё в порядке, Хэнк…

— Генри.

— Генри! — морщусь. — Я знала. Слушай, Генри, я вижу, ты не особо в восторге, и это совершенно нормально. Думаю, можно закончить прямо сейчас.

Генри-не-Хэнк хмурит идеально выщипанные брови.

— Закончить?

— Ну да, как доктор объявляет время смерти. — Я прикладываю пальцы к шее, будто проверяю пульс, и корчу гримасу.

Генри кивает, делая вид, что понял, хотя по глазам видно — не понял. На самом деле… да. Он думает, что я ужасная.

— Серьёзно, я просто хочу спокойно доесть эти энчилада перед сменой. Никаких обид, если ты хочешь смыться.

Ошарашенный, Генри кладёт телефон и ключи обратно в карман и начинает неуклюже выбираться из кабинки. Впрочем, возможно, элегантного способа выбраться оттуда и не существует. На полпути он замирает.

— Подожди… Ты сказала, что ты официантка. Ты назначила наше первое свидание в ресторане, где работаешь… посреди своей смены?

— Я… — Я запинаюсь, с набитым энчиладой ртом не находя слов.

Генри больно ударяется коленом о нижний край стола, морщится — и я морщусь тоже, чувствуя фантомную боль.

— Держи, — говорит он, кидая на стол две двадцатки.

— Нет-нет. — Я отодвигаю деньги обратно, проглотив кусок. — С моей скидкой для сотрудников это почти бесплатно.

Генри не воспринимает это как добрый жест. Он оставляет сорок долларов на месте и уходит, едва не сбив с ног двух мальчишек, несущихся к туалету от стола, где празднуют день рождения.

Отлично. Ещё одно успешное свидание Клементины Кларк.

Из-за столов раздаётся голос, обращённый к мальчишкам: — Эй, не бегайте!

Я оборачиваюсь и вижу Майка. Его светлые волосы торчат в разные стороны, а под глазами сиреневые круги. Хотел повышения — получай. Хотя чего он ожидал? Happy Tortilla — лучшее заведение Tex-Mex¹ в Черри-Гроув. Оно пустует только когда закрыто.

— Ладно, полиция веселья, — бурчу я и возвращаюсь к еде. Эти куриные энчилада я ем, наверное, дважды в неделю — и ни капли не надоедает. Обычно они нужны после неудачного свидания, но сегодня — великий вечер в театре «Леди Бёрд», так что я не принимаю отказ близко к сердцу.

— Если они поранятся, — говорит Майк, усаживаясь напротив с тихим стоном, — нас могут привлечь к ответственности.

— Оу, «ответственность». Заговорил как настоящий менеджер.

— Эй, — засмеялся он, — я теперь твой босс.

— У тебя рис в волосах, босс.

Майк встряхивает голову. — Значит, свидание не задалось?

— Я не собираюсь это обсуждать с тобой.

— Со мной? — он ворует чипс из миски. — Я ведь помню, как ты думала, что «барбекю» означает «вечеринку с Барби».

— Нам тогда было по четыре!

— Вот именно. Так что не скромничай. Что не так с мистером Apple Watch?

Но Майк знает — я всё равно ничего не скажу. Это одна из немногих тем-табу. И не только потому, что он мой бывший — хоть это и было ещё в школе — или потому, что мы иногда всё ещё спим.

А потому, что я знаю: Майк не лучше моей матери. Оба надеются, что когда-нибудь я сброшу свой циничный кокон и превращусь в влюблённую бабочку, порхающую в объятия какого-нибудь обеспеченного кавалера. Может, стоило сказать это Генри: «Я здесь, чтобы просто убедить маму, что не повторю её печальную судьбу. Весенняя свадьба?»

— Ну же, Клементина. Колись.

— Он не любил собак.

— А, — кивает Майк, удовлетворённо. — Поцелуй смерти.

Резкий визг детских голосов проносится по залу, и я поднимаю взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как два мальчишки с грохотом падают на ковёр. И сразу начинают рыдать.

Майк тяжело вздыхает. В глазах — ноль жизненных сил.

— Я разберусь, — смеюсь я. — Доешь мои энчилада?

— С удовольствием, — отвечает он с выражением глубокой признательности.

Я надеваю красный фартук, бросаю злополучные сорок долларов в банку для чаевых и возвращаюсь к работе.

К моменту, когда я заканчиваю смену, аптека почти закрыта. Внутри играет убийственный трек из восьмидесятых, и я киваю в такт этому величественному ритму, пока не нахожу Лу за прилавком. Приходится подкупить его бесплатными прогулками для его сибирского хаски, чтобы он позволил мне забрать мамин циклобензаприн, но в итоге я получаю и лекарство, и новую коробку мороженого.

Когда я возвращаюсь домой, изнутри уже гремят «Секретные материалы» — так громко, что слышно, даже у входной двери.

— Марафон всё ещё идёт? — кричу я, бросая ключи в лоток в форме коровы и скидывая ботинки у расписанной вручную подставки для обуви с садовой тематикой. Я невольно улыбаюсь, глядя на облупившуюся краску и маленькие грибочки с колпачками.

У нас с мамой никогда не было чёткого представления о стиле нашего дома — мы просто чувствуем, когда вещь дианентинская. Это слово мы придумали сами, объединив наши имена — Диана и Клементин — для описания всего, что нравится нам обеим.

Ярко-жёлтая керамическая ваза в форме банана, в которую можно ставить цветы с двух концов? Дианентин. Тай-дай салфетки для ужина? Дианентин. Подушка на диване с вышитой надписью «FBI's Most Unwanted»? Тоже дианентин. Особенно она — ведь мы смотрели все сезоны «Секретных материалов» как минимум трижды.

— Быстрее! — доносится голос мамы из подвала. — Сейчас будет сцена, где Франкенштейн приглашает её на танец!

— Иду, — откликаюсь я, роясь в морозилке, забитой пинтами мороженого, в поисках своей последней наполовину съеденной упаковки Ben & Jerry's Phish Food, и достаю из холодильника банку содовой. — У Уиллоу есть её кость?

— Нет, — кричит мама. — Можешь принести?

Я возвращаюсь за любимой Y-образной костью нашей собаки, валяющейся на её лежанке. С полными руками вкусностей я забегаю в подвал и нахожу маму на диване — рядом с ней свернулась Уиллоу. В воздухе густо висит аромат цитрусов — свечи, наверное, горят уже несколько часов.

— Как дела на работе? — спрашивает мама, не отрывая взгляда от телевизора.

У меня сжимается сердце. По её голосу я сразу понимаю: фибромиалгия снова даёт о себе знать. Обычно её глаза сияют, но сейчас потускнели; блестящие светлые волосы собраны в небрежный узел. Она машинально мнёт плечо — явно болит весь день.

— Как обычно, — отвечаю я. Не стоит рассказывать ей про неудавшееся свидание. Впрочем, это уже можно считать частью «как обычно».

Я передаю ей таблетки и содовую, и она, как профессионал, запивает всё одним глотком. Потом протягиваю Уиллоу кость, мысленно напоминая себе подстричь ей чёлку — у нашей овчарки имя выбрано не зря: шерсть полностью закрывает глаза. Интересно, видит ли она вообще тот жевательный лакомый кусок, который сейчас засовывает в пасть. Я целую её в макушку — и тут же чихаю. Уиллоу даже ухом не ведёт.

— Господи, ты же только что была в аптеке — неужели не купила себе антигистаминные таблетки?

— Они стоят, типа, тридцать баксов, — сказала я, отодвигая её руку, чтобы самой помассировать плечо. — Мои чихи — часть моей личности. Что если ты ослепнешь однажды? Как ты узнаешь, где я?

Мама закатила глаза.

— Если я тоже ослепну, можешь просто вывести меня во двор и пристрелить, в стиле Старого Брехуна².

Я хлопаю её по плечу. — Эй. Ничего смешного.

— Бет сказала, Майка повысили. Впечатляет, правда?

— Угу, — бормочу, сосредоточенно разминая узелок на её плече.

— Может, нам всем вместе сходить поужинать, отпраздновать?

— Обязательно.

Я не возражаю — люблю проводить время с Майком и его мамой. А моя мама просто хочет помочь. Всё-таки женщину, которую в шестнадцать бросила любовь всей её жизни, оставив после себя только ребёнка — нельзя не понять. Потом — годы сердечных ран, хроническое заболевание, нескончаемые неудачные ухажёры… и всё это, пока она одна воспитывает ребёнка. Тут невольно захочешь, чтобы дочь когда-нибудь шла к алтарю, счастливая и целая.

А Майк — отличный кандидат для похода под венец. Я знаю его всю жизнь — его мама, Бет, была вроде как приёмной матерью для моей мамы. Они единственные две матери-одиночки в нашем городке. Так что Майк с самого начала понимал моё положение. Он наблюдал, как я проходила через старшую школу с мамой, которая была всего на шестнадцать лет старше меня — и при этом куда более привлекательной. Даже сейчас — длинноногая, с идеальной фигурой, а я метр шестьдесят три и ровная, как доска, со всех сторон. У неё миндалевидные кошачьи глаза, как у модели с подиума, а у меня — огромные оленьи глаза, из-за которых учителя в средней школе называли меня Pixar.

И, если говорить о парнях, тогда Майк был как ромашка посреди сорняков. Добрый, внимательный, любил собак и блошиные рынки, как и я. К концу школы я уже смирилась: все вокруг знали, что мы с ним — неизбежная пара, кроме меня самой. Мы встречались год, пока он не начал говорить о свадьбе. Тогда я всё и закончила. Это был, пожалуй, самый разочарованный момент в жизни моей мамы по отношению ко мне.

— Мне ответили из страховой компании, — говорит мама.

— Плохие новости?

Она делает неопределённую гримасу, но я вижу — плохие.

Я сильнее надавливаю на её плечо:

— Совсем ничего не покрывают?

— Технически нет, но…

— Это просто абсурд. Нам нужно найти тебе другого врача. Какой смысл в клинических испытаниях, если никто не может их пройти, потому что это чертовски дорого? — говорю я, чувствуя, как голос начинает срываться.

Уиллоу поднимает голову от своей кости, тревожно глядя на меня.

Мама тоже хмурится. Даже нахмуренная, она красивая. И такая усталая. Бедная мама.

— Клементина, всё в порядке, — говорит она мягко.

— Нет, не в порядке. Я завтра им позвоню.

— Мне, правда, уже немного лучше, — произносит она, с усилием зачерпывая мороженое ложкой.

— Пусть чуть подтает, — говорю я.

Она говорит, что ей «немного лучше», примерно раз в неделю, хотя болеет уже больше десяти лет. Сначала врачи решили, что это анемия. Потом подозревали артрит, волчанку, рак — эти дни были самыми ужасными — пока, исключая вариант за вариантом, не сошлись на фибромиалгии.

Это одно из самых тяжёлых испытаний при таких «невидимых» болезнях — никакой возможности точно подтвердить диагноз, только исключить остальные. Рациональных людей вроде меня сводит с ума сама мысль, что не существует ни точного объяснения, ни лечения. А значит, лекарства, которые хоть как-то помогают справляться с симптомами — вспышками хронической боли по всему телу, ужасной усталостью, бессонницей и скованностью — постоянно меняются и становятся всё дороже с каждым годом. Мама уже почти не может работать, и мне чертовски повезло, что мой начальник — старый друг, который позволяет уходить раньше, когда нужно отвезти её на приём.

На экране Скалли пытается разобраться в чём-то, что не поддаётся логике. Краем глаза я замечаю, как мама беззвучно повторяет за Молдером его реплику: «Иногда единственный разумный ответ на безумный мир — это безумие.»

Она тянется рукой к моей, не отрывая взгляда от экранной пары, и я отвечаю на её молчаливую просьбу, сжимая её пальцы. Мама снова берёт ложку, зачерпывает мороженое и, с набитым ртом, мечтательно произносит:

— Дэвид Духовны был таким милашкой. Не могу поверить, что он сексоголик.