Если бы не моя малышка

21

Иногда Том делает одну вещь — держит свою электрогитару горизонтально за основание грифа. Он указывает грифом, как пальцем, на зал, подчёркивая слова, которые поёт, длинным пальцем скользя по ладам. Это почти нереально — тяжёлый, тридцатидюймовый инструмент кажется в его руках игрушкой. Легкость, с которой он обращается с ним, поворачивает, сжимает, подчёркивая каждую строчку… Сегодня вечером я хочу быть этой гитарой.

Мы с Молли находим идеальное созвучие, подводя финал песни, — но мои мысли далеко. Они были там весь концерт. Когда Том зажмуривает глаза и беззвучно кричит перед тем, как выдать последние, полные боли строки? Когда, тяжело дыша, отходит от микрофона между припевом и куплетом? Когда прикусывает нижнюю губу, глядя вниз на струны, будто собирается разорвать инструмент пополам, и вдруг выпускает из горла последнюю, бурную ноту?

Такое чувство, будто я вижу мужчину впервые.

Песня заканчивается. Том слегка покачивается под волну восторженного гула. Я с трудом сглатываю слюну.

Пока он отпивает глоток из своей кружки с Barry's, пурпурные огни сменяются холодным ледяным синим, стелющимся сквозь клубящийся туман. Волосы падают ему на лицо, выражение становится скорбным — Том возвращается к микрофону и начинает Heart of Darkness.

— Приходи с первыми лучами солнца. — Одной рукой он держит гитару за гриф, другую, с зажатым медиатором, кладёт небрежно на микрофон, палец скользит вдоль переносицы, когда он прижимает губы к металлу. Глаза закрыты — будто изнемогает от собственного желания. — Я не виню тебя. Скажи, чтобы я ушёл.

Он начинает перебирать струны, отступая назад под первый гулкий звук. Толпа воет. Его волосы вздымаются, густые и дикие. Песня набирает силу, Молли и я напеваем низкие фоновые ноты, но моё дыхание сбивается.

— Тебе нужно одно, — он мурлычет, вновь касаясь микрофона губами, глаза всё так же закрыты. — Позволь показать, что я знаю.

Этот дикий, хриплый рык заставляет по спине пробежать судорогу.

Музыка усиливается. Рен бьёт по барабанам с бешеной силой. Конор выжимает из баса гул, от которого кровь пульсирует в венах…

— О, детка, — стонет Том в микрофон, брови сведены в мучении неудовлетворённого желания, уголки рта опущены, пальцы лихорадочно бегают по струнам. — Пожалуйста, позволь мне остаться.

Он рассказывал мне, о чём эта песня. О сексе как о способе соединения. О том, как не знать человека вне его надрывных стонов и всё же отчаянно хотеть узнать. Том поёт с болью, запрокидывает голову, одаряет потолок сумасшедшей улыбкой, глаза сжаты — будто принимает ту тупую боль внизу живота, ту яростную жажду, что течёт в нём и не даёт покоя.

И я понимаю: он мне нужен. Физически. Религиозно. Невыразимо.

Мне бы и кастрация не помогла — я нуждаюсь в Томе Холлоране.

Он почти пропускает вступление, но вовремя наклоняется к микрофону и ревёт:

— В твоей тьме я могу лечь…

Он весь в поту, кричит, словно изгоняя слова из лёгких, бьёт себя кулаком в грудь в такт музыке. Я никогда не видела его таким — и толпа неистовствует. Люди на первых рядах будто обезумели, тянутся вперёд, чтобы ухватить воздух, которого он коснулся.

— Зная, как ты молишь. — Том делает глубокий вдох. — Иисус Христос, ты не сможешь держать меня подальше…

Его непокорные кудри закрывают лицо; видны лишь губы и небритая щетина. Наверное, глаза всё ещё закрыты. Одержимое божество, разбивающее сердца.

Толпа стихает вместе с гулом баса. Все знают, что сейчас будет.

— Я бродил по улицам, — рычит он — Которые считал своими…

И вместо привычной высокой ноты, которой все ждут, Том низко, глухо, с хрипотцой проговаривает последние строки прямо в микрофон, и они прожигают меня изнутри: — И понял, что я — лишь твоя добыча.

Зал взрывается. Люди понимают, что стали свидетелями чего-то иного. Нового, необработанного, дикого исполнения. Том склоняет голову, потом делает шаг назад — и смотрит прямо на меня.

Его глаза — зелёные, прозрачные, как бурное море из стекла. Они пронзают меня насквозь. Без улыбки. Без тени игры.

Обжигающие.

Это обещание.

Звук стихает, огни гаснут, и Том наконец выдыхает. Он встряхивает онемевшие пальцы, поправляет наушник.

А я… не в силах удержать себя в руках. Хочу его так, что дрожь проходит по каждой клеточке. Всё тело — словно натянутая струна, острие иглы. Это худший возможный момент для нашего дуэта. Я боюсь, что загорюсь прямо здесь — и одежда сгорит при всём этом визжащем стадионе.

Огни переключаются в новую конфигурацию. Размер этой арены означает, что здесь стоит первоклассное освещение и огромные LED-экраны. На стенах по кругу расцветают поля диких цветов, колышущихся под тёплым ветром. Из края сцены поднимаются мягкие прожекторы — создают иллюзию свечей, мерцающих под искусственным ветром.

Когда Конор извлекает первые одинокие, почти народные ноты, я беру микрофон и выхожу в центр сцены. Галактика зрителей — глаза в слезах, щёки раскраснелись — не вызывает у меня тревоги, но колени начинают дрожать, когда наши взгляды с Томом встречаются.

Окутанный кобальтовыми лепестками и стеблями, он смотрит на меня. В текстах этой песни всегда есть надрыв, но сегодня, когда мы поём, каждое слово будто загорается внутри моего тела. Мелодия кружится и растёт, вступают тарелки Рен и скользящие клавиши Грейсона. Том приближается, кладёт ладонь себе на грудь. В его глазах появляется что-то новое, когда он поёт:

— Без её доброй любви моё сердце атрофируется; я бы пал во мрак и под пение горлинок, если бы не моя малышка.

Я думала, что наши предыдущие концерты были завораживающими, но это исполнение “If Not for My Baby” делает все прошлые версии похожими на пение через запотевшее стекло.

Может быть, дело в наэлектризованной одержимости двадцатитысячной толпы — фанатах, которые минуту назад рыдали и кричали его имя, а теперь сидят в благоговейной тишине. Может, в той близости, которой мы едва не поддались несколько часов назад. Честно говоря, я бы хотела, чтобы это было так. Чтобы можно было списать всё происходящее на адреналин — на осознание того, что ты была в шаге от того, чтобы принадлежать мужчине, ради которого миллионы пошли бы на убийство.

Но когда я пою свою часть — о том, что не осилила бы кипящие океаны и рушащиеся вершины, если бы не его терпение и неизменная любовь, — я понимаю, что я дура. Выражение его лица, то, как его взгляд цепляется за мои губы, пока я пою… эта лёгкая, благоговейная улыбка...

То, что она делает с моим сердцем, не имеет ничего общего ни с тщеславием, ни с соблазном, ни со сценическим азартом. Это что-то густое, как нектар, опьяняющее. Оно опускается глубоко в душу и разгорается там, как пожар.

Песня достигает кульминации. Волнующая, великая, будто вызывает к жизни сказочный апокалипсис — и мужчину, который уже бы сдался, если бы не я. Женщина, которую он любит. Тёмно-романтичный бас Конора кружит и пронизывает воздух.

Я готовлюсь завершить финальную партию, когда Том делает то, чего никогда не делал раньше. Он идёт через всю сцену, приближаясь ко мне, поёт мягкую, трепетную строчку прямо в микрофон — и, оказавшись почти вплотную, берёт моё лицо в ладонь.

Главное правило артиста — будь то школьный актёр в Черри-Гроув или вокалист на стадионе — шоу должно продолжаться. Мы обязаны импровизировать и держать себя в руках. И с самого первого концерта в Мемфисе я знала, что между нами есть элемент игры. Но шероховатые мозоли на его ладони, касающейся моей щеки, и тепло, разливающееся по подбородку и уху...

Я не могу сыграть то, что чувствую в этот момент. Наши взгляды сцеплены, и последний высокий аккорд вырывается сразу из его и моих губ. Мне даже не нужен собственный микрофон — наши лица так близко, что мы делим один на двоих. Печальная мелодия проходит сквозь нас, грудь ломит, когда я пою прямо ему, и он — мне.

Песня заканчивается. Я закрываю глаза. Том поднимает мой подбородок большим пальцем, склоняется, и на одно безумное мгновение мне кажется, что он собирается поцеловать меня. Я тянусь к нему — текучая, как тёплый мёд по ложке. Наши носы касаются, лбы соприкасаются, пот смешивается. Если где-то вокруг ревёт толпа — я этого не слышу.

Я слышу только его хриплое, голодное дыхание. Свист, когда я касаюсь его запястья, всё ещё удерживающего моё лицо. Я облизываю пересохшие губы. Меня обдаёт жаром. Я нуждаюсь в его губах, чтобы выжить.

— Спасибо, Бостон! — гремит Том в наш общий микрофон, отпуская меня. И рев тысяч голосов взрывает арену до потустороннего грохота.