Измена. Невеста на месяц.

От рассвета до заката

Я открываю глаза, когда первые лучи солнца проскальзывают через занавески, превращая комнату в золотистую дымку. Михаил спит рядом, его рука лежит на моей талии, как якорь, удерживающий меня в реальности. Я лежу, слушая его ровное дыхание, и пытаюсь прогнать ночные тени — его силуэт с Вероникой на пляже, её смех, фото в моём телефоне, которые жгут, как угли. "Анна, не порти день," — шепчу я, находясь в объятиях Михаила. Вчера я сделал ему завтрак в постель, танцевали в баре, дурачились на пляже и я хочу верить, что это — правда, а не маска. Но Вероника, сообщения, ночи без него — всё это как песок в туфлях, который не вытряхнуть.

Я крадусь в ванную, плещу холодной водой в лицо и смотрю в зеркало. "Ты королева, держись," — хмыкаю я, но глаза выдают усталость. Сегодня я не хочу ссор, не хочу вопросов. Хочу просто быть с ним, как раньше, когда всё было легко. Я возвращаюсь в комнату, и Михаил уже проснулся, потягивается, как кот. "Доброе утро, моя звезда," — ухмыляется он, и я заставляю себя улыбнуться.

"Звезда требует кофе," — фыркаю я, падая рядом. Он тянет меня к себе, целует в лоб, и я таю, несмотря на всё. Его тепло — как лекарство, но я не могу забыть фото в телефоне. "Что на сегодня?" — спрашиваю я, чтобы отвлечься.

"Всё, что захочешь," — говорит он, вставая. "Но сначала завтрак. Я не доверяю твоей яичнице после вчера."

"Эй, это был шедевр!" — ржу я, кидая в него подушку. Мы хохочем, и я почти верю, что всё нормально. Пока что.

Утро проходит в привычной суете. Мы завтракаем на террасе — тосты, фрукты, кофе. Михаил болтает про какого-то клиента, который требовал "невозможное", а я дразню его: "Ты просто любишь быть героем." Он строит рожу, и я смеюсь, но каждый его взгляд напоминает мне о ночи. Я прячу тревогу за шутками, как за щитом, и твержу: "Анна, наслаждайся."

Мы решаем исследовать Убуд — город, где джунгли сливаются с искусством. Арендуем скутер, и я визжу и заливаюсь смехом, вцепившись в Михаила, пока мы мчим по дорогам. Сверху палит солнце, а вокруг разливается зелёный ландшафт. "Если разобьёмся, я тебя не прощу!" — ору я, и он ржёт: "Держись, или станешь частью пейзажа!" Я хихикаю, прижимаясь к нему, и на миг забываю про всё — про Веронику, про фото, про сообщения. Есть только ветер, его спина и дорога, которая кажется бесконечной.

В Убуде мы бродим по рынку, где прилавки завалены резными масками, тканями и статуэтками. Я хватаю статуэтку золотого слона и показываю Михаилу: "Это моё новое сокровище!" Он хмыкает: "Ты и без него сокровище." Михаил торгуется с продавцом, который, клянусь, мог бы продать песок в пустыне, и ещё покупает мне браслет, надевает его на запястье, и я думаю, что ради таких моментов я вышла за него.

Мы обедаем в кафе, спрятанном среди рисовых полей. Столы стоят на деревянных настилах, а вокруг — зелень, которая дышит. Я жую салат с авокадо, а Михаил пробует что-то с кокосом, морща нос: "Это еда или мыло?" Я ржу: "Ты просто некультурный!" Мы болтаем о ерунде — как он ненавидел математику в школе, как я мечтала стать певицей, пока не поняла, что пою, как утка. Его смех — как музыка, и я хочу заморозить этот день, чтобы он длился вечно.

Днём мы заходим в храм, где воздух пропитан благовониями, а статуи богов смотрят, как будто знают все мои секреты. Я шепчу Михаилу: "Если они заговорят, я убегу." Он хихикает, обнимая меня за плечи: "Я их уговорю молчать." Мы оставляем подношение — цветы и рис — и я загадываю желание: чтобы всё было хорошо. Но фото в телефоне, как заноза, напоминает, что "хорошо" — это пока иллюзия.

К вечеру мы возвращаемся к пляжу, где закат превращает небо в пожар — оранжевый, розовый, лиловый. Я достаю телефон, стараясь не думать о тех снимках, и говорю: "Давай фоткаться, пока свет идеальный!" Михаил кивает, и мы позируем у воды — он обнимает меня сзади, я строю рожи, потом целую его в щёку. "Ты фотогеничнее," — дразнит он, и я фыркаю: "Это ты просто завидуешь!" Мы ржём, пока местный парень не предлагает нас сфоткать. Он щёлкает кадр за кадром, и я вижу нас на экране — счастливых, влюблённых, как будто ничего не треснуло.

"Это для альбома," — говорю я, глядя на фото, где мы смеёмся, а закат горит за спиной. Михаил кивает: "Для наших внуков." Я улыбаюсь, но в груди щемит. Внуки? А что, если Вероника всё разрушит? Я прячу телефон, и мы сидим на песке, глядя, как солнце тонет в море. Его рука в моей, его тепло — это всё, чего я хочу. Но фото, сообщения, ночи — они никуда не делись.

Мы возвращаемся в виллу, когда звёзды уже усыпают небо. Михаил тянет меня на диван, и мы лежим, болтая о том, как круто было сегодня. Я смеюсь, когда он рассказывает, как чуть не свалился со скутера, но внутри всё ещё бурлит. Я хочу спросить про Веронику, про фото, но не могу — не после этого дня, не после заката. "Анна, ты разберёшься," — шепчу я себе, засыпая в его объятиях. Сегодня я счастлива, и это правда. Но завтра я открою телефон, посмотрю на те снимки и найду ответы. Потому что моё счастье — это он, и я не дам его украсть.