Измена. Невеста на месяц.

Дом, милый дом

Таксист трогает меня за плечо, и я вздрагиваю, выныривая из сна, где всё ещё сижу в самолёте, теребя браслет от Алекса. "Приехали, девушка," — бурчит он, и его голос, хриплый, как старый магнитофон, возвращает меня в реальность. Я моргаю, глядя на тёмные улицы Москвы за окном. Огни фонарей мигают, как уставшие звёзды, и мой дом — серый, девятиэтажный, знакомый до каждой трещины — стоит передо мной, как старый друг. "Спасибо," — бормочу я, вылезая из машины, и тяну чемодан, который кажется тяжелее, чем в Бали. Усталость наваливается, как мокрое одеяло, но я хмыкаю: "Анна, ты офигенная. Шевелись."

Подъезд пахнет сыростью и чьим-то куриным супом, и лифт, как всегда, скрипит, как будто жалуется на жизнь. Я втаскиваю чемодан, прислоняюсь к стенке и думаю о Бали — о его жаре, его волнах, его Алексе, который провожал меня с улыбкой, от которой до сих пор тепло. В самолёте я копалась в себе, решила найти психолога, вспоминала Лену, её "ты звезда", и мамины "брак — это святое". Москва встретила меня холодом и гулом, и теперь я здесь, в шаге от своей квартиры, где всё начнётся заново. "Готова, королева?" — шепчу я, и браслет звенит, как будто соглашается. Я открываю дверь, и квартира встречает меня тишиной, которая гудит, как пустой зал. Свет включается с лёгким щелчком, и я вижу свою старую жизнь: диван, на котором мы с Леной пили вино, стол, где я рисовала эскизы, окно, за которым Москва шумит, не спрашивая разрешения. Пустота давит, но не пугает — она как чистый лист, на котором я могу нарисовать что угодно. Я затаскиваю чемодан, скидываю кроссовки и падаю на диван, вдыхая запах дома — кофе, пыль, что-то неуловимо моё. "Привет, старушка," — хихикаю я, глядя на потолок. Усталость тянет веки, но я не хочу спать. Ещё нет. Мне нужно разобрать вещи, вернуть себя в эту жизнь. Я встаю, открываю чемодан, и вещи вываливаются, как воспоминания. Платье цвета заката, в котором я танцевала с Алексом, пахнет морем и мохито. Я вешаю его в шкаф, улыбаясь, вспоминая его "ты светишь" и тот поцелуй — нежный, как касание волны. Браслет на запястье звенит, и я думаю о нём, о его смехе, о его обещании писать. "Я напишу, спасатель," — шепчу я, но мысли уводят дальше, к Михаилу. Его лицо, его ложь, — они всё ещё где-то в уголках сознания, как старые письма, которые я не сожгла. Я злюсь, но не так, как раньше. Он не стоит моего гнева. Я беру футболку, складываю её и думаю о психологе. Мне нужно разобраться, почему я позволила ему затмить меня, почему я верила в его "люблю", когда его поступки кричали обратное. Это не про него, а про меня — про то, как я хочу видеть себя. Я достаю сувениры: слон для Лены, который, клянусь, смотрит на меня с укором, как будто говорит "доставь меня уже". Браслеты с ракушками для коллег, черепаха-талисман для меня — я ставлю её на полку, рядом с фотографией, где мы с Леной ржём на пикнике. Лена — мой маяк, мой генерал. Я вспоминаю, как она тащила меня на йогу, когда я была комком слёз, как орала "ты звезда" по телефону, когда я рассказала про поцелуй с Алексом. Она всегда была рядом — в универе, когда я провалила экзамен и рыдала, что я никто, в офисе, когда я получила первый крупный заказ, в Бали, когда я разваливалась. Я достаю телефон, хочу написать ей, но вижу время — полночь. "Спи, генерал," — хихикаю я, представляя, как она завтра ворвётся с кофе и планами захватить Москву. Мамины слова всплывают, как пузыри в газировке. "Анечка, брак — это работа," — говорила она, и я морщусь, раскладывая джинсы. Её мир — это терпение, компромиссы, "мужчины ошибаются". Я не виню её — она выросла в другой эпохе, где развод был клеймом, а одиночество — приговором. Но я не могу жить так. Михаил не ошибся, он выбрал — ложь, Веронику, себя. Я не хочу спасать то, что он разрушил. Я беру платье с Бали, то, в котором ходила на рынок, и вспоминаю, как мама учила меня шить, как мы смеялись, когда я пришила рукав к подолу. Она любит меня, и я позвоню ей завтра, скажу, что я в порядке, что я справлюсь. Но мой путь — это не её путь, и это нормально. Я перехожу к мелочам: кокосовое масло, специи, которые пахнут, как рынок в Семиньяке. Я думаю о своей работе — графический дизайн, моя страсть, и о том как я хочу вернуться. Я вспоминаю свой самый удачный проект: постер для фестиваля, который висел по всей Москве. Были и провалы — клиент, который хотел "всё красное, но не слишком", или сайт, который я переделывала пять раз. Но каждый заказ учил меня: как отстаивать своё видение, как слушать, как расти. В Москве я хочу большего. Работа — это не просто деньги, это я, и я хочу создавать, вдохновлять, быть собой. Разбирая вещи, я нахожу засушенные цветы из букета Алекса. Они хрупкие, как воспоминания, но я кладу их в коробку, где храню старые открытки. Бали — это не только Михаил, это Алекс, его браслет, его поцелуй, его "ты светишь". Это Лена, её звонки, её вера в меня. Это я, которая научилась смеяться, даже когда всё трещит. Я думаю о будущем — о психологе, который поможет мне понять себя, о проектах, которые ждут моего карандаша, о Лене, с которой мы напьёмся и будем планировать захват мира. Москва — серая, шумная, моя. Я хочу кофе по утрам, прогулки по Арбату, снег, который скрипит под ногами. Я хочу жить, а не выживать. Чемодан пуст, и я смотрю на квартиру, которая теперь кажется не такой пустой. Я ставлю черепаху на стол, рядом с ноутбуком, и улыбаюсь. "Ты мой талисман, малыш," — шепчу я, и она, клянусь, подмигивает. Усталость накрывает, как волна, и я бреду в спальню, падая на кровать. Простыни холодные, но знакомые, и я натягиваю одеяло, чувствуя, как тело расслабляется. Я думаю о завтра — о кофе, о звонке Лене, о первом эскизе, который нарисую. Михаил, его тени, его ложь — они не здесь. Здесь я, мои звёзды, мой новый лист. Я закрываю глаза, и Москва шепчет за окном, как старая песня. "Я готова, я здесь, я королева," — думаю я, и сон уносит меня, мягкий, как облака над Бали.