Измена. Невеста на месяц.

Вечерние искры

Утро тянуло меня обратно в кровать, как магнит, но я справилась — вытащила себя в кафе, где блинчики с бананом напомнили, что жизнь всё ещё вкусная, прошлась по рынку, накупив сувениров, и поболтала с Леной, выложив всё: от контактов с Алексом до встречи с Михаилом и маминого "спасай брак". Теперь вечер стучится в дверь, и я стою в номере, готовясь к ужину с Алексом. "Анна, ты должна быть неотразима," — шепчу я, глядя в зеркало, где отражается девчонка, которая хочет зажечь этот вечер, как фейерверк. Бали, Москва, будущее — всё подождёт. Сегодня я живу для себя.

Я роюсь в чемодане, как археолог, в поисках идеального наряда. Белое платье? Слишком свадебно, учитывая мой цирк с Михаилом. Чёрное с глубоким вырезом? Слишком "ешь глазами". Наконец нахожу победителя — платье цвета закатного неба, лёгкое, с асимметричным подолом, которое струится, как волна, и подчёркивает талию, не крича об этом. Я надеваю его, кручусь перед зеркалом и хихикаю: "Ну, привет, звезда." Это не просто платье — это мой билет в вечер, где я буду сиять. Макияж — как ритуал. Я сажусь к столу, где разложены тени, помады, хайлайтер, как оружие перед боем. Тон ложится ровно, стирая следы утренней хандры, а консилер прячет круги под глазами, которые кричали "я устала". Я выбираю золотистые тени, чтобы глаза горели, как солнце Бали, и добавляю тонкую стрелку, которая говорит "я знаю, чего хочу". Тушь удлиняет ресницы, и я моргаю, чувствуя себя героиней фильма. Губы — персиковая помада с лёгким блеском, яркая, но не вульгарная. Я чмокаю в зеркало, ржа: "Алекс, готовься." Причёска требует магии. Мои волосы, обычно живущие своей жизнью, сегодня подчиняются. Я сушу их, добавляя объём у корней, и накручиваю мягкие локоны, которые падают на плечи, как шёлк. Чуть спрея для фиксации, и я встряхиваю головой, хихикая: "Лена, ты бы мной гордилась." Я оставляю пару прядей у лица, чтобы они обрамляли скулы, и чувствую себя, как будто готова к красной дорожке. Аксессуары — мой финальный штрих. Я выбираю тонкий золотой браслет, который звенит, как смех, и серьги-капли с бирюзой, купленные на рынке, — они ловят свет, как море. На шею — цепочка с крошечным кулоном в виде луны, подарок от подруги, который напоминает, что я могу быть мягкой и сильной. Я смотрю на себя и чувствую, как внутри разгорается огонь. "Ты готова, Анна," — говорю я, и зеркало соглашается. Я беру сумочку, кладу туда телефон, помаду и брелок с черепахой — мой талисман, который старик на рынке назвал "удачей". Такси ждёт у отеля, и я сажусь, вдыхая вечерний воздух, пропитанный жасмином и жаром. Водитель включает местную попсу, и я качаю головой, представляя Алекса, его улыбку, его "королева". "Не влюбись, Анна," — хмыкаю я, но сердце стучит, как барабан перед концертом. Бар гудит, а музыка задаёт ритм. Я вхожу, и толпа будто расступается, чувствуя, что я сегодня не просто гость. Алекс уже там, у стойки, и, чёрт возьми, он выглядит, как будто сбежал с обложки журнала. Белая льняная рубашка, рукава закатаны, тёмные брюки, а волосы чуть растрёпаны, как будто он только что поймал волну. В руках — букет из белых орхидей и розовых франжипани, и я замираю, когда он встаёт, улыбаясь, как солнце. "Королева," — говорит он, протягивая цветы, и его голос тёплый, как песок. "Это тебе. Ты… просто вау." Я беру букет, вдыхая сладкий аромат, и мои щёки горят. "Алекс, ты… это слишком," — хихикаю я, но глаза блестят. "Цветы? Серьёзно? Я думала, ты только мохито умеешь заказывать." "Я полон сюрпризов," — подмигивает он, и мы садимся, заказывая мохито, которые бармен обещает сделать "космическими". Стаканы звенят, лёд хрустит, и я чувствую, как вечер оживает. Мы болтаем, и его лёгкость — как глоток воздуха. Он рассказывает про свою последнюю попытку сёрфинга, когда чуть не стал обедом для рыб, и я ржу, делясь, как на йоге чуть не снесла коврик соседки. "Ты была легендой," — хмыкает он, и его взгляд задерживается на мне, тёплый, с лёгкой искрой. Я отпиваю мохито, чтобы скрыть улыбку, но сердце делает лишний скачок. "Ты слишком хвалишь," — дразню я, наклоняясь ближе. "Смотри, я начну думать, что ты за мной бегаешь." "А если и так?" — его брови взлетают, и в голосе — игривая нотка, от которой воздух потрескивает. Я хихикаю, отмахиваясь, но его глаза, как море в полночь, цепляют, и я чувствую, как что-то внутри дрожит, как струна. Это не любовь или она? Но искорка присутствует, и она горит ярче, чем я ожидала. Музыка сменяется медленным ритмом, и Алекс встаёт, протягивая руку. "Танец, королева? Бали требует." "Только если не растопчешь мне ноги," — фыркаю я, но беру его руку. Его пальцы тёплые, чуть шершавые от песка и соли, и мы идём на танцпол. Мы двигаемся в ритм, и я чувствую, как музыка смывает остатки тяжести. Он кружит меня, и я смеюсь, когда чуть не теряю равновесие. "Спасатель, держи!" — хихикаю я, и его рука на моей талии — лёгкая, но уверенная. "Всегда держу," — шепчет он, и его голос близко, слишком близко. Наши взгляды встречаются, и на миг бар исчезает — только он, я, эта искорка, которая тлеет, как угли. Я отстраняюсь, смеясь, чтобы разрядить момент, но сердце колотится, как после спринта. Мы возвращаемся к стойке, запыхавшиеся, и заказываем воду, чтобы остыть. "Ты опасен," — дразню я, и он ухмыляется, поднимая стакан. "Только для звёзд," — отвечает он, и я ржу, но его слова оседают, как пыльца. Мы болтаем дальше — о его мечте кататься на волнах в Австралии, о моих планах в Москве, о том, как Лена, наверное, уже пишет план моего триумфа. Но между шутками его взгляд то и дело цепляет мой, и искорка не гаснет, а тлеет, как звезда. Бар бурлит, народ танцует, бармен жонглирует бутылками, а мы с Алексом в своём мире. Я рассказываю про рынок, про черепаху-талисман, и он дразнит: "Не забудь её в Москве." Я тычу его в плечо, и он притворно морщится, смеясь. Это так легко, так… живо, что я почти забываю про Михаила, его ложь, его "мне жаль". Когда вечер подходит к концу, Алекс предлагает: "Прогуляемся? Пляж зовёт." Я киваю, чувствуя, как искорка тянет меня за ним. Мы выходим, и ночной воздух обнимает, пропитанный солью и теплом. Песок холодит босые ноги — я сняла туфли, несу их в руке, а букет в другой, — и мы идём вдоль воды, где волны шепчут, как старые друзья. "Ты сделал мой вечер," — говорю я, и голос мягче, чем обычно. "Цветы, танцы… ты точно не просто спасатель мохито." Он смеётся, глядя на звёзды. "Ты заслуживаешь больше, чем мохито, Анна. Ты… ты как этот пляж — красивая, даже когда штормит." Я замираю, чувствуя, как его слова греют, как костёр. "Ого, это поэзия?" — дразню я, но голос дрожит. Он поворачивается, и его глаза блестят, как море под луной. "Может, и поэзия," — хмыкает он, шагая ближе. "Ты вдохновляешь." Его рука касается моей, когда он поправляет цветок, выпавший из букета, и этот миг — как искра, которая могла бы разжечь пожар, но мы оба отступаем, смеясь. Мы идём дальше, болтая о ерунде — как он однажды застрял в сетке для сёрфинга, как я чуть не купила поддельный браслет. Но между словами, между шагами, эта искорка тлеет, и я думаю: "Что ты делаешь, Анна?" Это не любовь, не побег, но момент, и я в нём, живая, свободная. Мы останавливаемся, глядя на воду, и он говорит: "Ты светишь, Анна. Москва не готова." Я улыбаюсь, чувствуя, как его слова оседают в сердце. "Ты тоже светишь, Алекс," — шепчу я, и мы стоим, глядя на звёзды, пока волны поют. Я уезжаю через пару дней, и эта искорка, этот вечер, этот букет — они останутся с Бали. Но я беру их с собой, как талисман. "Анна, ты королева Бали," — шепчу я, и море соглашается.